Филип каждый раз спрашивал, нашла ли она работу.
Милдред просила его не беспокоиться — найдет что-нибудь, как только захочет, свет клином не сошелся; но пока что ей лучше отдохнуть недельку-другую.
Против этого трудно было возразить, но прошла неделя, потом другая, и он стал настойчивее.
Милдред над ним посмеивалась — теперь она стала куда веселее — и говорила, что он старый воркотун.
Она рассказывала ему длинные истории о своих переговорах с хозяйками — она рассчитывала найти работу в какой-нибудь харчевне,— подробно излагая их вопросы и свои ответы.
Пока еще ничего определенного не подвернулось, но она уверена, что договорится к началу будущей недели; торопиться некуда, а хвататься за первое попавшееся место было бы ошибкой.
— Глупости,— отвечал он с нетерпением.— Ты должна взять любую работу.
Я же не могу тебе помогать, а на свои деньги ты долго не протянешь.
— Ну, я их еще не прожила, можешь не беспокоиться.
Он пристально на нее поглядел.
С тех пор как он пришел к ней в первый раз, прошло уже три недели, а тогда у нее не было и семи фунтов.
Его охватила тревога.
Он припомнил некоторые фразы, которые она обронила.
И все понял.
Теперь он сомневался, пыталась ли она вообще найти работу.
Наверное, она все это время ему лгала.
Не может быть, чтобы она до сих пор не истратила своих денег.
— Сколько ты платишь за комнату?
— Ах, у меня такая симпатичная хозяйка, не то, что некоторые: готова ждать сколько угодно, пока я смогу расплатиться.
Он молчал.
То, что он подозревал, было так чудовищно, что он и сам не верил своим подозрениям.
Бесполезно ее спрашивать, она все равно отопрется; если он хочет знать правду, надо все выяснить самому.
Он уходил от нее каждый вечер около восьми и, когда пробили часы, поднялся, как обычно. Но, вместо того чтобы вернуться в общежитие, он остановился на углу Фицрой-сквер, откуда мог видеть каждого, кто пройдет по Уильям-стрит.
Ему показалось, что он прождал целую вечность, и он уже хотел уйти, решив, что его подозрения напрасны, но вот дверь дома номер семь отворилась и вышла Милдред.
Он отступил в темноту и стал за ней наблюдать.
На ней была шляпа с пучком перьев, которую он видел у нее в комнате; он узнал и платье — оно было слишком крикливым для улицы и совсем не по сезону.
Филип медленно пошел за ней; она дошла до Тоттенхэм-Корт-роуд и замедлила шаг; на углу Оксфорд-стрит она остановилась, огляделась и пересекла улицу, направляясь к одному из мюзик-холлов.
Филип подошел к ней и тронул ее за локоть.
Он увидел, что щеки и губы ее накрашены.
— Куда ты идешь, Милдред?
Услышав его голос, она вздрогнула и покраснела, как всегда, когда ее уличали во лжи; потом в глазах ее загорелся знакомый злой огонек. Она подсознательно искала защиты в ругани, но так и не произнесла слов, которые готовы были сорваться у нее с языка.
— Да я только хотела сходить в театр.
Совсем закиснешь, если будешь сидеть каждый вечер одна.
Он и не пытался сделать вид, будто ей верит.
— Не смей!
Господи боже мой, ведь я же тебе сто раз говорил, как это опасно!
Ты должна немедленно это прекратить.
— Заткни свое хайло! — закричала она грубо.— А как, по-твоему, мне жить?
Он схватил ее за руку и, не отдавая себе отчета в том, что делает, потащил за собой.
— Ради бога, пойдем!
Я отведу тебя домой.
Ты не понимаешь, что ты делаешь.
Ведь это же преступление!
— Плевать!
Мужчины мне столько в жизни гадили, пусть теперь сами о себе думают.
Она оттолкнула его и, подойдя к кассе, протянула деньги.
В кармане у Филипа было всего три пенса.
Он не мог пойти за ней.
Отвернувшись, он медленно зашагал прочь.
«Что я могу поделать?» — сказал он себе.