Если ему удастся избежать сердечного приступа, он через недельку-другую совсем поправится — ведь приступы у него уже бывали, и не раз; он всякий раз боялся, что вот-вот умрет, но, однако же, не умер.
Все удивляются, какой у него организм, но и они не подозревают, до чего же он на самом деле крепкий.
— Ты побудешь денька два? — спросил он Филипа, будто тот и в самом деле приехал отдохнуть.
— Да, с удовольствием,— весело ответил племянник.
— Тебе полезно подышать морским воздухом.
Скоро пришел доктор Уигрэм и, осмотрев священника, зашел к Филипу.
Тон у него был, как и приличествовало, печальный.
— Боюсь, Филип, что на сей раз это конец,— сказал он.— Для всех нас это будет большая утрата.
Я ведь знаю его тридцать пять лет.
— А мне совсем не кажется, что он так уж плох,— сказал Филип.
— Я поддерживаю его жизнь лекарствами, но долго он не протянет.
Последние два дня прошли ужасно, не раз я думал, что он уже умер.
Доктор минутку помолчал, но у ворот он внезапно спросил Филипа:
— Миссис Фостер вам что-нибудь говорила?
— О чем?
— Они ведь тут люди суеверные: миссис Фостер вбила себе в голову, будто мистера Кэри что-то мучает и он не может умереть, не облегчив свою совесть, а покаяться у него не хватает духу.— Филип ничего не сказал. Доктор продолжал: — Конечно, все это чушь.
Старик прожил весьма достойную жизнь, он всегда выполнял свой долг и был хорошим священником; вряд ли он может в чем-нибудь упрекнуть себя. Все мы будем о нем жалеть.
Сомневаюсь, чтобы с его преемником нам было б хоть наполовину так хорошо, как с ним.
Несколько дней состояние мистера Кэри оставалось без перемен.
Правда, ему изменил аппетит и он почти ничего не ел.
Доктор Уигрэм, теперь уже не раздумывая, глушил наркотиками невротические боли, которые терзали больного: вместе с беспрерывной дрожью парализованных ног они вконец его изнуряли.
Сознание оставалось ясным.
За стариком поочередно ухаживали Филип и миссис Фостер.
Экономка переутомилась, она много месяцев подряд почти не отходила от больного, и Филип уговорил ее уступить ему ночное дежурство.
Он просиживал в кресле долгие томительные часы и, чтобы не заснуть, читал при свете затененных экраном свечей «Тысячу и одну ночь».
Он не брал в руки этих сказок с самого детства, и сейчас они напомнили ему те далекие годы.
Иногда он просто сидел и вслушивался в ночную тишину.
Когда снотворное переставало действовать, мистер Кэри начинал метаться и Филипу уже было не до сна.
И вот наконец как-то утром, когда птицы весело чирикали в ветвях за окном, Филип услышал, что дядя его зовет.
Он подошел к кровати.
Мистер Кэри лежал на спине, уставившись в потолок; он даже не взглянул на Филипа.
Заметив, что лоб больного в поту, Филип взял полотенце и отер ему лицо.
— Это ты, Филип? — спросил больной.
Филип вздрогнул, настолько у больного вдруг изменился голос.
Он был хриплый и едва слышен.
Так говорят, оцепенев от страха.
— Я. Тебе что-нибудь нужно?
Наступило молчание; незрячие глаза все еще вглядывались в потолок.
Потом по лицу прошла судорога.
— Я, кажется, умираю,— сказал больной.
— Какая ерунда! — закричал Филип.— Ты проживешь еще много лет.
Из глаз старика выкатились две слезы.
У Филипа сердце перевернулось от жалости.
Дядя никогда не проявлял своих чувств в житейских делах; страшно было видеть эти слезы, ибо они говорили о том, что старика мучит невыразимый ужас.
— Пошли за мистером Симмондсом,— сказал он.— Я хочу причаститься.
Мистер Симмондс был его помощником.
— Сейчас? — спросил Филип.
— Поскорее, а то будет поздно.
Филип пошел будить миссис Фостер, но оказалось, что экономка уже встала.
Он попросил ее послать записку с садовником и вернулся в комнату дяди.