— Ты послал за мистером Симмондсом?
— Да.
Наступило молчание.
Филип сидел у постели и время от времени отирал со лба больного пот.
— Дай я подержу тебя за руку, Филип,— сказал наконец старик.
Филип дал ему руку, и он уцепился за нее в роковую для себя минуту, словно это была его последняя опора в жизни.
Может быть, он и в самом деле никогда никого не любил, но сейчас он инстинктивно хватался за самое близкое ему человеческое существо.
Рука его была холодной и влажной.
Она впилась в руку Филипа с уже безжизненной силой отчаяния.
Старик сражался со страхом смерти.
А Филип думал о том, что все должны через это пройти.
Как это чудовищно, а они еще верят в бога, который позволяет своим созданиям терпеть такие жестокие муки!
Он никогда не любил дядю и в течение двух лет ежедневно мечтал о его смерти, но теперь он не мог побороть сострадания, наполнявшего его сердце.
Какую цену приходится платить человеку за то, чтобы не быть бессмысленной тварью!
Они продолжали хранить молчание, которое только раз прервал еле слышный вопрос мистера Кэри:
— Еще не пришел?
Наконец тихо вошла экономка и доложила, что мистер Симмондс уже здесь.
В руках у него был саквояж, где лежало его облаченье.
Миссис Фостер принесла блюдо для причастия.
Мистер Симмондс молча пожал Филипу руку и с профессиональной важностью приблизился к постели больного.
Филип и экономка вышли из комнаты.
Филип шагал по саду, такому свежему и росистому в этот утренний час.
Птицы радостно щебетали.
Небо было по-летнему синее, но пропитанный солью воздух дышал прохладой.
Розы уже распустились.
Зелень листвы, зелень лужаек была живой и яркой.
Филип шагал и думал о таинстве, которое свершалось в спальне.
Мысль о нем возбуждала какое-то странное чувство.
Но вот вышла миссис Фостер и сказала, что дядя хочет его видеть.
Помощник священника складывал вещи в черный саквояж.
Больной слегка повернул голову и встретил Филипа улыбкой.
Филип был поражен происшедшей в нем переменой: в глазах больше не было панического страха, и черты лица разгладились, выражение его было счастливым и покойным.
— Ну, теперь я готов,— сказал он, и в голосе его зазвучали новые ноты.— Когда господь сочтет нужным призвать меня к себе, я с радостью вручу ему свою душу.
Филип ничего не сказал.
Он видел, что дядя говорит искренне.
Произошло почти чудо.
Старик вкусил от плоти и крови своего спасителя, и они придали ему столько силы, что он больше не боялся неминуемого ухода в вечную ночь.
Он знал, что умирает, он с этим примирился.
Он сказал только еще одну фразу:
— Теперь я соединюсь с моей дорогой женой.
Филип был поражен.
Он вспомнил, с какой черствой бессердечностью дядя относился к жене, как глух он был к ее смиренной, преданной любви.
Глубоко растроганный, помощник священника ушел, и миссис Фостер, плача, отправилась провожать его до дверей.
Мистер Кэри совсем ослабел и забылся, а Филип сидел у его постели и ждал конца.
Утро шло на убыль, и дыхание старика стало затрудненным.
Появился доктор и сказал, что началась агония.
Больной был без сознания и слабыми пальцами царапал простыню; он тихонько метался и время от времени вскрикивал.
Доктор Уигрэм сделал ему укол.
— Помочь ему я больше не в силах: он может скончаться каждую минуту.
Он посмотрел на часы, потом на больного.