Обсудив вопрос об аукционе, который следовало назначить безотлагательно, мистер Грейвс отбыл, и Филип сел разбирать бумаги покойного.
Преподобный Уильям Кэри гордился тем, что никогда не уничтожал бумаг,— у него скопились целые ворохи писем пятидесятилетней давности и кипы аккуратно подшитых счетов.
Он хранил письма, не только адресованные к себе, но и те, что писал сам.
Среди них была пожелтевшая пачка писем, написанных им отцу в сороковые годы, когда, проучившись год в Оксфорде, он поехал в Германию на летние каникулы.
Филип стал их мельком проглядывать.
Этот Уильям Кэри был совсем не похож на того Уильяма Кэри, которого он знал, однако в мальчике уже проглядывали черты блэкстеблского священника, и наблюдательный человек мог предсказать, чем он станет в зрелости.
Тон писем был официальный, даже чопорный.
Молодой человек не жалел сил, чтобы осмотреть все достопримечательности, и восторженно описывал замки на Рейне.
Шафхаузенский водопад заставил его «вознести благодарение всемогущему, чьи творения столь чудесны и полны красоты»; и как же было ему не верить, что все, кто созерцает «сие дело рук благословенного создателя, не могут не вести жизнь чистую и подвижническую».
В пачке счетов Филип нашел миниатюру, написанную с Уильяма Кэри вскоре после того, как он был рукоположен.
На ней был изображен юный священнослужитель с длинными волосами, которые обрамляли красивыми локонами бледное, аскетическое лицо и большие темные глаза мечтателя.
Филип вспомнил, как дядя, хихикая, рассказывал, сколько пар комнатных туфель вышили ему обожающие прихожанки.
Весь день и весь вечер Филип трудился над огромными залежами переписки.
Кинув взгляд на адрес и подпись, он рвал письмо и бросал его в бельевую корзину.
Вдруг ему попалось письмо, подписанное именем Элен.
Почерк был ему незнаком.
Он был изящный, угловатый и старомодный.
Письмо начиналось с обращения: «Мой дорогой Уильям!» и кончалось: «Ваша любящая сестра».
И вдруг он сообразил, что это письмо от его матери.
Он никогда не видел ни одного ее письма и поэтому не узнал почерка.
Писала она о нем.
«Мой дорогой Уильям!
Стивен поблагодарил Вас за поздравление по случаю того, что у нас родился сын, и за добрые пожелания мне.
Благословение богу: мы оба здоровы, и я глубоко признательна за то, что смерть меня пощадила.
Теперь я могу держать перо и хочу сказать Вам и дорогой Луизе, как я тронута вашей добротой, которую вы проявили ко мне и сейчас, и с первого дня моего брака.
Я хочу просить Вас оказать мне величайшее одолжение.
И Стивен и я хотели бы, чтобы Вы стали крестным нашего мальчика. От души надеемся, что Вы согласитесь.
Я знаю: то, о чем я прошу,— дело немалое, ибо я уверена, что Вы отнесетесь к взятой на себя ответственности со всею серьезностью, но я потому так настаиваю, что Вы — не только дядя нашего мальчика, но еще и священник.
Я очень тревожусь о будущем моего сына и денно и нощно молю бога о том, чтобы он вырастил его хорошим, честным христианином.
С Вами в качестве наставника сын мой, я надеюсь, поднимет меч за веру Христову и всю жизнь останется человеком смиренным и богобоязненным.
Ваша любящая сестра
Элен».
Филип отодвинул письмо и, нагнувшись над столом опустил голову на руки.
Письмо глубоко тронуло и в то же время удивило его своим религиозным тоном, который не показался ему ни слезливым, ни сентиментальным.
Он ничего не знал о своей матери, которая умерла почти двадцать лет назад, кроме того, что она была красива, и его поразило, что она была так наивна и набожна.
Он никогда и не подозревал об этой стороне ее натуры.
Филип снова перечел то место, где говорилось, чего она ждет от своего сына. Он на миг взглянул на себя ее глазами и должен был признать, что никак не оправдал ее надежд; может быть, и лучше, что она умерла.
Поддавшись внезапному порыву, он разорвал письмо — его нежность и простота, казалось, выражали какое-то слишком интимное чувство; у Филипа было странное ощущение, будто, прочтя эту исповедь материнской души, он над ней надругался.
Потом он стал разбирать дальше унылую переписку покойного дяди.
Через несколько дней Филип вернулся в Лондон и впервые за два года днем вошел в приемную больницы св. Луки.
Он отправился к секретарю медицинского института, который был очень удивлен, увидев его, и спросил, где Филип пропадал столько времени.
Жизненные передряги кое-чему научили Филипа и вселили в него некоторую уверенность в себе; прежде такой вопрос его бы смутил, теперь же он ответил суховато и с намеренной неопределенностью, пресекавшей дальнейшие расспросы, что личные дела заставили его сделать перерыв в учении и что сейчас ему хочется как можно скорее получить диплом.
Первый предстоящий ему экзамен был по акушерству и женским болезням, поэтому Филип записался на практику в гинекологический корпус; время было каникулярное, и место практиканта в родильном отделении нашлось без труда; Филип договорился, что проработает там последнюю неделю августа и половину сентября.
Покончив с этим делом, Филип обошел институт; в нем было довольно пусто, так как летняя экзаменационная сессия кончилась. Филип вышел на террасу над рекой.
Сердце его было переполнено.
Он думал о том, что теперь начнет новую жизнь, что все ошибки, безумства и горести прошлого остались позади.
Река текла мимо, словно говоря, что все течет, все проходит бесследно; впереди ждало будущее, полное надежд.
Филип вернулся в Блэкстебл и занялся устройством дел покойного дяди.
Аукцион был назначен на август, когда съедутся дачники и за вещи можно будет получить более высокую цену.
Филип составил каталог книг и разослал его букинистам в Теркенбери, Мейдстоне и Эшфорде.