И, когда он проходил мимо, двое из них с ним вежливо поздоровались:
— Добрый вечер, сэр.
— Если можно, хорошо бы нам прибавить шагу,— сказал Филипу его спутник.— Мне говорили, что времени в обрез.
— А почему вы тянули до последней минуты? — упрекнул его Филип, убыстряя шаг.
Он взглянул на парня, когда они проходили возле фонаря.— Больно вы молоды на вид,— удивился он.
— Да мне уж скоро восемнадцать, сэр.
Он был блондин, еще совсем безусый, похожий на мальчика; росту хоть и небольшого, но широкий в груди.
— Рановато было жениться,— заметил Филип.
— Пришлось.
— Сколько вы зарабатываете?
— Шестнадцать, сэр.
На шестнадцать шиллингов в неделю трудно прокормить жену и ребенка.
Комната, в которой жила эта пара, свидетельствовала о крайней бедности.
Она была довольно велика, но выглядела еще просторнее оттого, что в ней почти не было мебели; пол был голый, на стенах не висело ничего, между тем у бедняков стены всегда залеплены фотографиями в дешевых рамках и цветными приложениями к рождественским иллюстрированным журналам.
Больная лежала на убогой железной кровати; Филип просто испугался, увидев, как она молода.
— Господи, да ей не больше шестнадцати,— сказал он женщине, которая пришла «помочь ей разрешиться».
В амбулатории она сказала, что ей восемнадцать,— когда девушке очень мало лет, она нередко прибавляет себе год или два.
Она была хорошенькая, что редко встретишь в этой среде, где плохая пища, спертый воздух и тяжелый труд подрывают организм; у молоденькой роженицы были тонкие черты лица, большие синие глаза и густые черные, замысловато причесанные волосы.
И она и ее муж были очень взволнованы.
— Вы бы лучше подождали на лестнице, а я вас позову, если понадобится,— сказал ему Филип.
Теперь, когда Филип разглядел мужа получше, его снова поразило, до чего же тот молод; казалось, ему куда больше пристало баловаться на улице с мальчишками, чем с тревогой ждать рождения ребенка.
Шли часы; роды начались только около двух.
Все, казалось, идет нормально; позвали мужа, и Филип был тронут, увидев, как неловко, застенчиво поцеловал он жену. Сложив инструменты, Филип собирался уйти, но, прощаясь, решил еще раз пощупать у больной пульс.
— Ого! — воскликнул он.
Филип тревожно взглянул на больную: что-то было неладно.
В экстренных случаях полагалось посылать за дежурным старшим акушером; это был дипломированный врач, весь «район» находился под его опекой.
Филип поспешно нацарапал записку и, дав ее мужу, приказал бегом снести в больницу: нужно торопиться, потому что состояние жены очень опасно.
Муж убежал, Филип взволнованно дожидался подмоги; он видел, что женщина истекает кровью, и, принимая все доступные ему меры, боялся, как бы она не умерла до прихода старшего акушера.
Не дай бог, если того вызвали куда-нибудь в другое место.
Минуты тянулись бесконечно.
Наконец пришел врач и, осматривая больную, стал вполголоса задавать Филипу вопросы.
По его лицу было видно, что и он считает положение очень серьезным.
Звали его Чандлер.
Это был высокий немногословный человек с длинным носом и узким лицом, преждевременно изрезанным морщинами.
Он покачал головой.
— Дело было гиблое с самого начала.
Где муж?
— Я сказал, чтобы он подождал на лестнице.
— Лучше позовите его сюда.
Филип открыл дверь и окликнул юношу.
Тот сидел в темноте на нижней ступеньке лестницы.
Войдя, он подошел к кровати.
— Что случилось? — спросил он.
— Внутреннее кровотечение.
Его невозможно остановить.— Дежурный акушер запнулся и, так как ему тяжело было это говорить, произнес резким тоном: — Она умирает.
Муж не вымолвил ни слова; он стоял как вкопанный, не сводя глаз с белой как полотно жены. Она лежала без сознания.
Молчание прервала повивальная бабка:
— Эти господа сделали все, что могли, слышишь, Гарри?
Я сразу поняла, что дело добром не кончится.
— Помолчите,— сказал Чандлер.