На окнах не было занавесок, и мрак постепенно рассеивался; рассвет еще не наступил, но заря была близка.
Чандлер боролся за жизнь больной, как только мог, но жизнь ускользала из тела молодой женщины, и она умерла.
Мальчик, бывший ее мужем, стоял в ногах дешевой железной кровати, вцепившись руками в спинку; он не произносил ни слова, но лицо его было бледно, и Чандлер с беспокойством на него поглядывал, боясь, что он упадет в обморок: губы у него посерели.
Повитуха громко всхлипывала, но юноша не обращал на нее внимания.
Глаза его были прикованы к покойнице и выражали тупое недоумение.
Он был похож на щенка, которого побили за какую-то непонятную ему вину.
Когда Чандлер и Филип собрали свои инструменты, Чандлер сказал:
— Вам бы не грех прилечь хоть ненадолго.
Видно, вы совсем выбились из сил.
— А мне негде прилечь,— ответил тот, и в голосе его была такая покорность судьбе, что у Филипа сжалось сердце.
— Неужели никто из соседей не разрешит вам где-нибудь полежать?
— Нет, сэр.
— Они ведь переехали только на прошлой неделе,— сообщила повитуха.— Никого еще не знают.
Чандлер растерянно помешкал, а потом подошел к юноше и сказал:
— Да, обидно, что все так получилось...
Он протянул ему руку, и тот инстинктивно взглянул на свою, проверяя, достаточно ли она чистая.
— Спасибо вам, сэр.
Филип тоже пожал ему руку.
Чандлер сказал повивальной бабке, чтобы она пришла утром за свидетельством о смерти.
Выйдя из дома, Чандлер и Филип долго шли молча.
— Поначалу тяжело переносишь такие вещи,— произнес наконец Чандлер.
— Да,— согласился Филип.
— Если хотите, я скажу привратнику, чтобы он больше вас сегодня не тревожил.
— Мое дежурство и так кончается в восемь утра.
— Сколько у вас уже было больных?
— Шестьдесят три.
— Прекрасно.
Вы получите зачет.
Они подошли к больнице, и старший акушер зашел спросить, нет ли для него вызова.
Филип отправился дальше.
Накануне было очень жарко, и даже теперь, ранним утром, в воздухе струилось тепло.
На улице было совсем тихо.
Филипу не хотелось спать.
Работа кончена, ему больше некуда торопиться.
Он пошел побродить, наслаждаясь свежим воздухом и тишиной; ему пришло в голову сходить на мост и поглядеть, как занимается день над рекой.
Полисмен на углу пожелал ему доброго утра.
Он узнал Филипа по его саквояжу.
— Поздненько вы сегодня, доктор,— сказал он.
Филип кивнул и прошел мимо.
Он облокотился на перила и стал глядеть в рассветное небо.
В этот час огромный город был похож на обиталище мертвых.
Небо было безоблачно, но звезды потускнели в предчувствии дня; над рекой висела дымка, высокие здания на северном берегу казались дворцами на очарованном острове.
Посреди реки стояли на якоре баржи.
Все отливало каким-то потусторонним лиловым цветом, бередящим душу и чуть-чуть пугающим; однако скоро воздух и очертания предметов побледнели; мир стал серым и холодным.
А потом взошло солнце, яркий золотой луч прокрался в небо, и оно засияло разноцветными огнями.
Перед глазами Филипа стояли мертвая девочка — ее осунувшееся, белое лицо — и мальчик в ногах кровати, похожий на раненого зверька.
Пустота нищенской комнаты усугубляла ощущение беды.
Разве не жестоко, что глупая случайность пресекла жизнь в самом ее начале; но, задав себе этот вопрос, Филип тут же подумал о том, какая этой девушке была суждена жизнь: рожать детей, уныло бороться с нуждой, горевать, что твою юность подорвали труд и лишения и на смену ей приходит неопрятная старость; красивое личико осунется и поблекнет, волосы поредеют, тонкие руки, безжалостно измученные работой, превратятся в костлявые клешни... А потом и у мужа пройдет молодость, с годами ему станет все труднее доставать работу и придется соглашаться на нищенские заработки. Впереди неизбежная, безысходная нужда, и, как бы женщина ни была деятельна, расчетлива и работяща, ей это не поможет; старость сулит ей богадельню или жизнь из милости у детей.
Чего же ее жалеть, если ей суждено так мало?
Да жалость и вообще-то бессмысленна.