— Зря ты меня уговариваешь,— спокойно сказала Салли.— Я не пойду за него замуж.
— Ты черствая, злая девчонка, ни о ком, кроме себя, не думаешь.
— Если хочешь, я могу наняться в прислуги, меня всегда возьмут.
— Не болтай глупостей, знаешь ведь, что отец тебе этого никогда не позволит.
Филип поймал взгляд Салли, и ему показалось, что в нем блеснула насмешка.
Интересно, что могло ее позабавить в этом разговоре?
Нет, она и в самом деле странная девушка.
ГЛАВА 116
Последний год в институте Филипу пришлось много работать.
Жизнью он был доволен.
Он радовался, что сердце его свободно и что он не терпит нужды.
Он часто слышал, с каким презрением люди говорят о деньгах; интересно, пробовали они когда-нибудь без них обходиться?
Он знал, что нужда делает человека мелочным, жадным, завистливым, калечит душу и заставляет видеть мир в уродливом и пошлом свете; когда вам приходится считать каждый грош, деньги приобретают чудовищное значение; нужно быть обеспеченным, чтобы относиться к деньгам так, как они этого заслуживают.
Филип жил одиноко, не видя никого, кроме Ательни, но он не скучал: голова его была занята планами на будущее, а иногда — воспоминаниями о прошлом.
Мысли его зачастую возвращались к старым друзьям, но он не пытался увидеть их снова.
Ему хотелось узнать, как живется Норе Несбит; однако теперь у нее была другая фамилия, а он не мог припомнить, как звали человека, за которого она собиралась замуж; он был рад, что встретил такую женщину, как она, такого доброго и благородного человека.
Как-то вечером, после одиннадцати, он столкнулся с Лоусоном, гулявшим по Пикадилли; на нем был фрак — видимо, он возвращался из театра.
Филип поддался внезапному порыву и быстро свернул в боковую улицу.
Он не видел Лоусона два года и чувствовал, что не может вернуться к прежним отношениям.
Ему с Лоусоном больше не о чем было говорить.
Филипа перестало интересовать искусство; ему казалось, что теперь он куда глубже воспринимает красоту, чем в юности, однако искусству он больше не придавал былого значения.
Ему куда интереснее было плести узор жизни из пестрого хаоса явлений, и возня с красками и словами выглядела пустым занятием.
Лоусон сыграл свою роль в его жизни.
Дружба с ним была одним из мотивов того рисунка, который Филип вычерчивал; было бы глупой сентиментальностью не считаться с тем, что художник больше не представлял для него интереса.
Иногда Филип думал о Милдред.
Он сознательно избегал тех улиц, где рисковал ее встретить; но порой какое-то чувство — не то любопытство, не то что-то еще, в чем ему не хотелось признаться,— заставляло его прогуливаться по Пикадилли и Риджент-стрит в те часы, когда она могла быть там.
Он сам не знал, хочет он ее видеть или боится этого.
Однажды он заметил чью-то спину, напоминавшую ему Милдред, и на мгновенье подумал, что это она; его охватило какое-то непонятное чувство: грудь пронзила острая боль, сердце сжалось от страха и мучительной тревоги; Филип бросился вперед и, поняв, что ошибся, так и не мог решить, чувствует он тоску или облегчение.
В начале августа Филип сдал последний экзамен — хирургию — и получил диплом.
Прошло семь лет с тех пор, как он поступил в институт при больнице св. Луки.
Ему было уже почти тридцать.
Он радостно спускался по лестнице Королевского института хирургии со свитком, дававшим ему право заниматься врачебной практикой.
«Теперь я наконец и в самом деле вступаю в жизнь»,— думал он.
На следующий день он зашел к секретарю, чтобы предложить свою кандидатуру на какую-нибудь ординаторскую должность в больнице.
Секретарь — симпатичный человек с черной бородой — был, как всегда, приветлив.
Он поздравил Филипа с успешным окончанием и сказал:
— А вам не хочется съездить на месяц на Южное побережье в качестве locum tenens?[*111] Три гинеи в неделю на всем готовом.
— Не возражаю.
— Это в Фарнли, Дорсетшир.
К доктору Сауту.
Ехать придется немедленно, его ассистент заболел корью.
Само по себе место, кажется, очень приятное.
Тон у секретаря был немножко странный.
В нем была какая-то неуверенность.
— А в чем же загвоздка? — спросил Филип.
Секретарь чуточку поколебался, а потом примирительно, со смешком объяснил:
— Да, видите ли, дело в том, что он сварливый и чудаковатый старикан...
Ни одно агентство не желает больше посылать ему людей.
Резок, говорит все напрямик, людям это не нравится...
— А вы думаете, его устроит только что испеченный врач?