Он радовался своей независимости и чувству ответственности.
В приемную врача приходили самые разные люди.
Филипу отрадно было чувствовать, что он внушает пациентам доверие; он с живым интересом наблюдал за процессом их выздоровления — ведь в больнице св. Луки он мог следить за этим только урывками.
Обход больных приводил его в низенькие хибарки — там повсюду лежали рыболовные снасти, паруса и памятки о плаваниях в далеких морях: лакированный ларчик из Японии, пики и весла из Меланезии, кинжал, купленный на базаре в Стамбуле; тесные комнатушки дышали романтикой, а соленый запах моря придавал им пряную свежесть.
Филип любил поговорить с матросами, а они, видя, что в нем нет и тени высокомерия, стали делиться с ним воспоминаниями о дальних странствиях своей юности.
Раза два он ошибся в диагнозе (ему еще не приходилось видеть корь, и, когда появилась сыпь, он подумал, что это какая-то непонятная накожная болезнь) и раза два разошелся с доктором Саутом в вопросе о том, как лечить больного.
Первый раз доктор обрушил на него поток убийственной иронии, но Филип отнесся к этой вспышке с юмором: он и сам был остер на язык и так отбрил старика, что тот осекся и поглядел на него с изумлением.
На лице у Филипа не было и тени улыбки, но глаза его смеялись.
Старику было ясно, что Филип его поддразнивает.
Он привык, что помощники его не любят и боятся, но тут было что-то новое.
Он чуть было не пришел в ярость и не спровадил Филипа с глаз долой, как это делал не раз со своими ассистентами, но его смущало, что тогда Филип посмеется над ним в открытую. И вдруг ему самому стало смешно.
Губы его помимо воли растянулись в улыбке, и он отвернулся.
Скоро до его сознания дошло, что Филип потешается над ним постоянно.
Сначала он растерялся, а потом пришел в хорошее настроение.
«Вот чертов нахал!» — ухмылялся он втихомолку.
ГЛАВА 117
Филип написал Ательни, что едет на временную работу в Дорсетшир, и получил от него ответ.
Письмо было написано в обычном для Ательни выспренном стиле, унизано напыщенными эпитетами, как персидская диадема — драгоценными камнями, и красиво начертано совершенно неразборчивыми готическими буквами.
Ательни приглашал Филипа отправиться с ним и его семьей в Кент, на хмельник, куда они ездили каждый год; чтобы завлечь его, он красиво и витиевато разглагольствовал насчет души Филипа и вьющихся побегов хмеля.
Филип сразу же ответил, что приедет, как только освободится.
Хотя остров Танет и не был его родиной, он питал к нему особое пристрастие; его восхищала мысль о том, что он проведет две недели на лоне природы, в таком чудном уголке,— дай ему голубое небо, и он будет не хуже оливковых рощ Аркадии.
Месяц в Фарнли пролетел очень быстро.
Наверху, на горе, строился новый город с красными кирпичными виллами вокруг площадки для гольфа и недавно открытого большого курортного отеля; но туда Филип попадал редко.
Внизу в прелестном беспорядке жались к гавани каменные домики, построенные лет сто назад; узкие улочки круто ползли в гору, воскрешая старину и будя воображение.
У самой воды стояли чистенькие коттеджи с ухоженными крохотными палисадниками; в них жили отставные капитаны торгового флота и матери или вдовы тех, кто кормился морем; все здесь дышало своеобразием и покоем.
В маленький порт заходили торговые суда из Испании и Леванта, но время от времени ветры романтики заносили сюда и парусный корабль.
Все это напоминало Филипу об узкой грязной гавани Блэкстебла, где у пирса стояли угольщики; там впервые родилась у него тоска по Востоку, по залитым солнцем островам тропических морей — тоска, которая томила его и теперь.
Но здесь человек чувствовал себя куда ближе к бескрайним океанским просторам, чем на Северном море, которое всегда точно заперто в свои берега; глядя на эту ширь, можно вздохнуть полной грудью; а западный ветер, милый соленый ветер Англии, бодрил душу, заставляя ее в то же время таять от нежности.
Как-то вечером, в последнюю неделю пребывания Филипа у доктора Саута, к дверям операционной, где старик и Филип готовили лекарства, подошла маленькая босоногая оборванка с чумазым лицом.
Филип отворил дверь.
— Пожалуйста, сэр, не можете ли вы сейчас же прийти к миссис Флетчер на Айви-стрит?
— А что случилось с миссис Флетчер? — отозвался доктор Саут своим скрипучим голосом.
Девочка не обратила на него ни малейшего внимания и снова обратилась к Филипу:
— Пожалуйста, сэр. С ее мальчиком случилось несчастье, не можете ли вы прийти поскорее?
— Скажи миссис Флетчер, что я сейчас приду,— крикнул ей доктор Саут.
Девочка застыла в нерешительности; сунув замусоленный палец в замусоленный рот, она смотрела на Филипа.
— В чем дело, малышка? — улыбаясь, спросил Филип.
— Пожалуйста, сэр, миссис Флетчер просила, чтобы пришел новый доктор.
В комнате послышался какой-то шум, и в коридор вышел доктор Саут.
— Миссис Флетчер мной недовольна? — рявкнул он.— Я лечил миссис Флетчер с тех пор, как она родилась.
А теперь я для нее стал плох и не могу лечить ее пащенка?
Девчушка, казалось, вот-вот разревется, но потом она раздумала плакать, высунула доктору Сауту язык и, прежде чем он успел опомниться, пустилась наутек.
Филип видел, что старый доктор рассержен.
— У вас сегодня замученный вид, а до Айви-лейн далековато,— сказал он, подсказывая старику, под каким предлогом можно не ходить к больному.
Доктор Саут зло пробурчал:
— Айви-лейн куда ближе для того, у кого две здоровые ноги, чем для того, у кого их только полторы.
Филип покраснел и долго молчал.
— Вы желаете, чтобы шел я, или пойдете сами? — спросил он наконец очень холодно.
— А зачем мне туда идти?
Зовут-то ведь вас.