— Тебя дожидается дядя Уильям,— сказала она.— Сходи попрощайся с мисс Уоткин, и мы поедем домой.
— Я не хочу с ней прощаться,— ответил он, почему-то стыдясь своих слез.
— Ну ладно, тогда сбегай наверх и надень шляпу.
Он принес шляпу. Эмма ждала его в прихожей.
Из кабинета позади гостиной доносились голоса.
Филип в нерешительности остановился.
Он знал, что мисс Уоткин и ее сестра разговаривают с приятельницами, и подумал — мальчику было всего девять лет,— что, если он к ним зайдет, они его пожалеют.
— Я все-таки пойду попрощаюсь с мисс Уоткин.
— Вот молодец, сходи,— похвалила его Эмма.
— Ты сперва им скажи, что я сейчас приду.
Ему хотелось получше обставить прощание.
Эмма постучала в дверь и вошла.
Он услышал, как она говорит:
— Филип хочет с вами проститься.
Разговор сразу смолк, и Филип, прихрамывая, вошел в кабинет.
Генриетта Уоткин была краснолицая, тучная дама с крашеными волосами.
В те дни крашеные волосы были редкостью и привлекали всеобщее внимание; Филип слышал немало пересудов на этот счет у себя дома, когда крестная вдруг изменила свою окраску.
Жила она вдвоем со старшей сестрой, которая безропотно смирилась со своими преклонными годами.
В гостях у них были две незнакомые Филипу дамы; они с любопытством разглядывали мальчика.
— Бедное мое дитя,— произнесла мисс Уоткин и широко раскрыла Филипу объятия.
Она заплакала.
Филип понял, почему она не вышла к обеду и надела черное платье.
Ей было трудно говорить.
— Мне надо домой,— прервал наконец молчание мальчик.
Он высвободился из объятий мисс Уоткин, и она поцеловала его на прощание.
Потом Филип подошел к ее сестре и простился с ней.
Одна из незнакомых дам спросила, можно ли ей тоже его поцеловать, и он степенно разрешил.
У него хоть и текли слезы, но ему очень нравилось, что он причина такого переполоха; он с удовольствием побыл бы еще, чтобы его опять приласкали, но почувствовал, что мешает, и сказал, что Эмма, наверно, его дожидается.
Мальчик вышел из комнаты.
Эмма спустилась в помещение для прислуги поговорить со своей знакомой, и он остался ждать ее на площадке.
До него донесся голос Генриетты Уоткин:
— Его мать была моей самой близкой подругой.
Никак не могу примириться с мыслью, что она умерла.
— Не надо было тебе ходить на похороны, Генриетта! — сказала сестра.— Я так и знала, что ты вконец расстроишься.
В беседу вмешалась одна из незнакомых дам:
— Бедный малыш! Остался круглым сиротой — вот ужас!
Он, кажется, еще и хромой?
— Да, от рождения.
Бедная мать так всегда горевала!
Пришла Эмма.
Они сели на извозчика, и Эмма сказала кучеру, куда ехать.
ГЛАВА 3
Когда они подъехали к дому, где умерла миссис Кэри — он стоял на унылой, чинной улице между Ноттинг-хиллгейт и Хай-стрит в Кенсингтоне,— Эмма повела Филипа прямо в гостиную.
Дядя писал благодарственные письма за присланные на похороны венки.
Один из них, принесенный слишком поздно, лежал в картонной коробке на столе в прихожей.
— Вот и Филип,— сказала Эмма.
Мистер Кэри неторопливо привстал и обменялся с мальчиком рукопожатием.
Потом подумал, нагнулся и поцеловал ребенка в лоб.
Это был человек невысокого роста, склонный к полноте. Волосы он носил длинные и зачесывал набок, чтобы скрыть лысину, а лицо брил.
Черты лица были правильные, и в молодости мистер Кэри, наверно, считался красивым.