Женщины возвращались в хижины прибрать и приготовить ужин; большая часть мужчин шла в трактир.
После трудового дня приятно было выпить кружку пива.
Бункер Ательни был самым последним в ряду.
Когда к нему подошел замерщик, миссис Ательни вздохнула с облегчением и выпрямилась: она много часов просидела согнувшись и у нее занемела спина.
— Ну, давайте теперь сходим к «Веселому моряку»,— предложил Ательни.— Весь дневной ритуал должен быть выполнен, а самый священный обряд — тем более.
— Захвати с собой кувшин,— сказала жена.— Принеси пинты полторы к ужину.
Она дала ему денег, сосчитав сумму точно, до последнего пенни.
Пивная была полна.
На посыпанном песком полу вдоль стен стояли скамьи, а над ними висели пожелтевшие портреты борцов.
Хозяин знал всех своих посетителей по именам и, облокотившись на стойку, добродушно улыбался двум парням, кидавшим кольцо на шест, врытый в пол; каждый промах встречался веселыми насмешками всей компании.
Люди подвинулись, освобождая место для вновь пришедших.
Филип уселся между старым землекопом в грубых штанах, подвязанных у колен веревкой, и парнишкой лет семнадцати с блестящим от пота лицом и аккуратно зачесанным на загорелый лоб чубом.
Ательни во что бы то ни стало захотелось попытать счастья в метании колец.
Он побился об заклад на полпинты пива и выиграл.
Выпив за здоровье проигравшего, он произнес:
— Знаешь, дружище, мне куда приятнее было выпить это пиво, чем выиграть на скачках.
В этой деревенской компании он производил странное впечатление — и широкополая шляпа, и борода клинышком; видно было, что здешние люди считают его чудаком; однако нрав у него был такой веселый, способность увлекаться такой заразительной, что он располагал к себе все сердца.
Беседа шла оживленно.
Приятели обменивались шутками, кругом слышался медлительный грубоватый говор уроженцев острова Танет; забавные выходки местного остряка встречались оглушительным хохотом.
Веселое сборище!
Надо было иметь черствое сердце, чтобы в эту минуту не радоваться за своих ближних.
Взгляд Филипа упал на окно, за которым еще ярко сияло солнце: белые занавески были по-деревенски перевязаны красными лентами, на подоконнике стояли горшки с геранью.
Постепенно, один за другим, посетители стали расходиться по своим хижинам, где готовился ужин.
— Подозреваю, что вы не прочь залечь в постель,— сказала миссис Ательни Филипу.— Вы ведь не привыкли вставать в пять часов и весь день проводить на свежем воздухе.
— Но вы же пойдете с нами купаться, дядя Фил, правда? — закричали мальчишки.
— Конечно.
Он чувствовал себя усталым, но счастливым.
После ужина, покачиваясь на придвинутой к стене табуретке, он выкурил трубку. Была уже ночь.
Салли не переставала хлопотать.
Она то и дело проходила мимо него в хижину и обратно, и Филип лениво следил за ее проворными движениями.
Он обратил внимание на ее походку: в ней не было особенной грации, зато она была легкой и уверенной; ступала Салли свободно, всей ногой, опираясь на землю твердо и решительно.
Ательни ушел посплетничать с соседом, и Филип услышал, как жена его говорит самой себе:
— Эх, а чаю-то у меня больше нет, ведь собиралась послать Ательни к миссис Блэк...— Она помолчала, а потом сказала уже громче: — Салли, сбегай-ка к миссис Блэк и возьми полфунта чаю.
У меня весь кончился.
— Сейчас, мама.
Миссис Блэк жила в полумиле отсюда и выполняла обязанности как почтмейстерши, так и поставщицы всякой всячины.
Салли вышла из хижины, опуская засученные рукава.
— Хотите, я пойду с вами? — спросил Филип.
— Не беспокойтесь.
Я не боюсь ходить одна.
— Я и не думал, что вы боитесь; но мне скоро пора спать, и я хотел немножко размяться.
Салли ничего не сказала, и они пустились в путь.
Дорога белела в темноте; кругом было тихо.
Летняя ночь казалась беззвучной.
Они тоже молчали.
— Еще и сейчас жарко, правда? — спросил Филип.
— Погода удивительная для этого времени года.
Но молчание их не стесняло.
Им было приятно идти рядом, и слова казались лишними.
Вдруг у мостков через живую изгородь послышался тихий шепот и в темноте показались очертания двух фигур.