— Ну и долго же вы одевались,— сказала она.— Я уж думала, вы никогда не придете.
В ее тоне не было и капли смущения.
Филип ждал, что она изменится, резко или хотя бы едва заметно; ему казалось, что в ее словах он почувствует стыд, злобу, а может, и какую-то новую фамильярность, но ничего этого не произошло.
Она была совершенно такой, как прежде.
Болтая и смеясь, они все вместе пошли к морю. Салли была тиха (но она ведь и всегда была сдержанна, немногословна — он никогда ее другой не видел) и мила.
Она не пыталась завести с ним разговор, но и не избегала его.
Филип был поражен.
Он думал, что ночное происшествие произведет в ней переворот, но у нее был такой вид, словно ничего не случилось; вчерашнее могло быть сном; он шел (за одну его руку цеплялась маленькая девочка, за другую — мальчик), разговаривал, делая вид, будто его ничто не тревожит, и все время старался объяснить себе ее поведение.
Может быть, Салли хотела, чтобы этот эпизод был забыт?
Может быть, чувства взяли над ней верх, как и над ним, и она относилась к тому, что произошло, как к несчастной случайности, о которой лучше забыть?
Но мог ли он приписывать ей ту ясность мысли и зрелую мудрость, которые не соответствовали ни ее возрасту, ни ее натуре?
Однако что он знает о ее натуре?
В ней всегда было что-то загадочное.
В воде они играли в лапту, и купание было таким же веселым, как и накануне.
Салли пеклась о них всех, не спускала с них заботливых глаз, звала, когда они заплывали слишком далеко.
Она степенно плавала, пока остальные дурачились, и время от времени переворачивалась на спину, чтобы полежать на воде.
Потом она вышла на берег и стала вытираться; она потребовала, чтобы вылезли и остальные; наконец в, море остался один Филип.
Он воспользовался случаем, чтобы поплавать всласть.
Сегодня, во второй раз, он уже лучше чувствовал себя в холодной воде и наслаждался ее соленой свежестью; его радовало, что он может свободно владеть всем телом, и он плыл, широко и сильно взмахивая руками.
Но Салли, завернувшись в полотенце, подошла к воде.
— А ну-ка, Филип, сию же минуту выходите! — закричала она, словно он был мальчишкой на ее попечении.
И, когда он подплыл поближе, смеясь над ее повелительным тоном, она его пробрала:
— Разве можно так долго купаться?
Губы совсем синие — поглядите, у вас зуб на зуб не попадает!
— Ладно, выхожу.
Она никогда еще так с ним не разговаривала.
Казалось, то, что между ними произошло, давало ей какую-то власть над ним, она стала относиться к нему как к ребенку, о котором надо заботиться.
Через несколько минут они оделись и пошли домой.
Салли посмотрела на его руки.
— Глядите, они у вас совсем синие.
— Ерунда.
Просто кровообращение чуть-чуть нарушено.
Через минуту все будет в порядке.
— Дайте-ка их мне.
Она взяла его руки в свои и стала их тереть, сначала одну, а потом другую, пока они не порозовели.
Растроганный Филип, недоумевая, наблюдал за ней.
Из-за детей он не мог ей ничего сказать, а поймать ее взгляд ему никак не удавалось; он был уверен, что она и не думает прятать от него глаза, просто так получалось.
И в течение всего дня она ничем не показала, что ощущает новизну их отношений.
Разве что была чуть-чуть разговорчивее обычного.
Когда они пришли работать на хмельник, Салли пожаловалась матери, какой Филип непослушный: он не хотел вылезать из воды, пока не посинел от холода.
Невероятно, но эта ночь ее ничуть не изменила; в ней появилось только какое-то покровительственное чувство к нему, родилась потребность его опекать, совсем как маленьких сестер и братьев.
Они остались наедине только вечером.
Она готовила ужин, а Филип сидел на траве возле костра.
Миссис Ательни ушла в деревню за покупками; дети побежали играть, Филип никак не решался заговорить.
Он очень нервничал.
Салли ловко хозяйничала с самым безмятежным видом, ее ничуть не смущало тяготившее его молчание.
Он не знал, с чего начать.
Салли редко разговаривала, разве что если к ней обращались или ей самой надо было сообщить что-нибудь особенное.
Наконец Филип не выдержал.
— Салли, вы на меня не сердитесь? — выпалил он.