Она спокойно подняла глаза и поглядела на него.
— Я?
Нет.
А за что мне на вас сердиться?
Он опешил и не смог ничего ответить.
Она сняла крышку с горшка, помешала его содержимое и снова накрыла крышкой.
В воздухе вкусно запахло.
Салли посмотрела на Филипа с чуть приметной улыбкой в уголках рта: улыбка была у нее больше в глазах.
— Вы мне всегда нравились,— сказала она.
Сердце у него вдруг бешено забилось, и кровь прилила к щекам.
Он неестественно ухмыльнулся.
— Вот не знал...
— Потому что глупый.
— Не пойму, что вам во мне нравится.
— Да я и сама не пойму.— Она подбросила щепок в огонь.— А вот сразу почувствовала, что вы мне нравитесь, в тот день, когда вы пришли,— помните, вы ночевали на улице и вам нечего было есть?
Мы еще с мамой приготовили вам постель Торпа...
Филип покраснел снова — он не знал, что этот случай ей известен.
Сам он о нем вспоминал с ужасом и глубочайшим стыдом.
— Вот почему никто другой мне не был нужен.
Помните того молодого человека — мама думала, что я за него выйду замуж?
Я разрешила ему зайти к нам выпить чаю, потому что он так ко мне приставал, но я ведь заранее знала, что откажу ему.
Филип был так поражен, что просто онемел.
У него было какое-то странное чувство, он не понимал, какое именно, но, может быть, это и было счастье.
Салли снова помешала в горшке.
— Хоть бы дети поскорей пришли.
Куда они девались?
Ужин совсем готов.
— Сходить мне их поискать? — спросил Филип.
Говорить о повседневных делах было большим облегчением.
— Пожалуй, сходите...
Вот и мама идет.
И, когда он поднялся, она спросила без всякого смущения:
— Пойти мне сегодня с вами погулять, когда я уложу детей?
— Да.
— Тогда обождите меня возле мостков, я приду, когда освобожусь.
Он сидел на мостках под звездным небом и ждал ее; по бокам возвышалась живая изгородь с почти уже спелой черной смородиной на кустах.
От земли поднимались дурманящие запахи ночи, а воздух был ласков и недвижим.
Сердце его бешено билось.
Он не мог понять, что с ним происходит.
Страсть в его представлении была связана со стонами, слезами и одержимостью, но ничего подобного у Салли не было; и тем не менее что же, кроме страсти, могло заставить ее отдаться ему?
Но можно ли питать к нему страсть?
Его нисколько не удивило бы, если бы она увлеклась своим двоюродным братом Питером Гэнном — высоким, сухощавым, стройным парнем с загорелым лицом и смелой, уверенной походкой.
Филип не понимал, что? Салли могла в нем найти.
Да он и не знал, любит ли она его так, как умел любить он.
Но что же тогда?
Он ведь был уверен в ее чистоте.
У него было подозрение, что тут сыграло роль многое, чего она, может быть, и не сознавала,— хмельной воздух летней ночи, здоровый, естественный инстинкт женщины, нежность, переполнявшая сердце, привязанность, в которой было что-то материнское или сестринское; она отдала все, что имела, потому что душа ее была щедра и милосердна.
Он услышал шаги на дороге; из тьмы появилась ее фигура.
— Салли! — прошептал он.
Она остановилась, а потом подошла к мосткам и принесла с собой чистые, благоуханные запахи природы.