Казалось, что от нее исходит аромат только что скошенного сена, душистого зрелого хмеля, свежесть молодой травы.
Губы ее были такими мягкими, когда они прикоснулись к его губам, а сильное, красивое тело — упругим под его ладонями.
— Мед и молоко,— прошептал он.— Ты как мед и молоко.
Он закрыл ей своими губами глаза и целовал ее веки — сначала одно, а потом другое.
Ее сильная, мускулистая рука была обнажена до локтя; он провел по ней пальцами, поражаясь ее красоте — она словно светилась; кожа была такая, какую любил писать Рубенс,— поразительно белая, прозрачная, а сверху золотился пушок.
Это была рука саксонской богини, но у небожителей не бывает такой чарующей и такой земной естественности; Филипу она напоминала деревенский сад, где растут милые каждому сердцу цветы: мальвы, белые и красные розы, чернушки и турецкие гвоздики, жимолость, дельфиниумы и камнеломка.
— Как ты можешь меня любить? — спросил он.— Жалкого калеку, ничтожного урода...
Она взяла его лицо руками и поцеловала в губы.
— Ты ужасно глупый, вот ты кто,— сказала она.
ГЛАВА 121
Когда сбор хмеля кончился, Филип вместе со всеми Ательни вернулся в Лондон; в кармане у него лежало извещение о том, что он принят ординатором терапевтического отделения в больницу св. Луки.
Он снял скромную квартиру в Вестминстере и в начале октября приступил к своим обязанностям.
Работа была интересная и разнообразная, он каждый день узнавал что-то новое и чувствовал, что понемногу начинает приносить пользу; к тому же он часто виделся с Салли.
Такая жизнь ему казалась необычайно приятной.
К шести часам он уже был совершенно свободен — кроме тех дней, когда вел амбулаторный прием,— и отправлялся в мастерскую, где училась Салли, чтобы встретить ее после работы.
Против «служебного входа» или чуть подальше, на углу, всегда дежурило несколько молодых людей, и девушки, выходившие из мастерской попарно или маленькими группами, подталкивали друг друга локтями и хихикали, узнавая своих ухажеров.
Салли в гладком черном платье была совсем не похожа на ту деревенскую девчонку, которая собирала с ним хмель.
Она быстро выходила из мастерской, но замедляла шаг, как только он ее нагонял, и улыбалась ему своей спокойной улыбкой.
Они шли рядом по людной улице.
Он рассказывал ей о своей работе в больнице, а она — о том, что делали сегодня в мастерской.
Филип знал по именам девушек, с которыми она работала.
Оказалось, что Салли обладает острым, хотя и сдержанным, чувством юмора: ее замечания по поводу товарок или их молодых людей были полны неожиданного комизма.
У нее была способность подметить характерную деталь и рассказать о ней с самым серьезным видом, словно тут не было ничего смешного, но с такой убийственной точностью, что Филип покатывался со смеху.
Тогда она поглядывала на него краешком глаза, который лучился от смеха — видно, она понимала комизм того, что рассказывает.
Здоровались они за руку и прощались так же официально.
Однажды Филип предложил ей зайти к нему выпить чаю, но она отказалась.
— Нет, не хочу.
Это будет странно выглядеть.
Они никогда не заговаривали о любви.
Ей, по-видимому, вполне хватало его общества во время этих прогулок.
Однако Филип был убежден, что она рада с ним бывать.
Она оставалась для него такой же загадкой, как и в начале их отношений.
Ее поведение было ему непонятно, но, чем больше он ее знал, тем больше к ней привязывался: она была расторопна и сдержанна, в ней было какое-то удивительное прямодушие; чувствовалось, что можно на нее положиться во всем.
— Ты необыкновенно хороший человек,— сказал он как-то ей ни с того ни с сего.
— Да небось ничуть не лучше других,— ответила она.
Филип знал, что не любит ее.
Он чувствовал к ней огромную симпатию; ему с ней было хорошо — удивительно, до чего ему с ней было покойно,— к тому же, как ни смешно это звучит, он питал уважение к этой девятнадцатилетней швейке.
И его восхищало ее завидное здоровье.
Она была великолепным образцом человеческой породы, без всякого изъяна, а физическое совершенство всегда вызывало у него благоговение.
Он чувствовал себя недостойным ее.
Но вот однажды, недели через три после их возвращения в Лондон, они шли рядом, и он заметил, что она как-то особенно молчалива.
На ее всегда таком ясном лбу пролегла тонкая черточка; казалось, она вот-вот нахмурится.
— Что случилось? — спросил он ее.
Она смотрела не на него, а прямо перед собой; щеки ее густо зарумянились.
— Не знаю.
Он мгновенно понял, что она хотела сказать.
Сердце его вздрогнуло, и он почувствовал, что от лица отхлынула кровь.
— Ты думаешь?
Ты боишься, что ты...
Он осекся.