Филип убеждал себя, понимая, что не сможет так поступить.
Ни за что.
Он себя знал.
— Нет у меня воли,— бормотал он с отчаянием.
Она доверилась ему и была к нему так добра.
Разве он мог совершить поступок, который, как бы он его ни оправдывал, все равно был подлым!
Мысль о том, что Салли несчастна, не даст ему во время путешествия ни минуты покоя.
А ее отец и мать! Они всегда относились к нему душевно, нельзя же платить им черной неблагодарностью!
Единственное, что ему оставалось,— это как можно скорее жениться на Салли.
Он напишет доктору Сауту, сообщит, что женится, и, если тот еще не раздумал, примет его предложение.
Лечить бедноту — самое подходящее для него дело; там не будут обращать внимания на его хромоту и насмехаться над тем, что у него такая простенькая жена.
Странно было думать о Салли как о жене — у него сразу просыпалось какое-то непривычное чувство нежности; к сердцу приливала горячая волна, когда он вспоминал о том, что у него скоро родится ребенок.
Он не сомневался, что доктор Саут обрадуется его приезду, и представлял себе, как они с Салли заживут в рыбачьей деревушке.
У них будет маленький домик у самого моря; сев у окна, он сможет смотреть на проходящие корабли — они поплывут в те страны, куда ему уже никогда не попасть.
А вдруг в этом-то и есть высшая мудрость?
Кроншоу говорил, что счастлив тот, кто силой воображения подчиняет своей власти державных близнецов — пространство и время.
И он прав.
«Навек твоя любовь, навек ее краса».
Свадебным подарком жене будут все его возвышенные мечты.
Да, он принесет себя в жертву.
Филип был упоен красотой своего подвига и думал о нем весь вечер.
Он так разволновался, что не смог читать.
Его потянуло из дома на улицу, и он зашагал по Бэрдкейдж-уок; на сердце у него было радостно, он был вне себя от нетерпения.
Ему хотелось поскорее увидеть, какое счастливое лицо будет у Салли, когда она услышит предложение; если бы не было так поздно, он побежал бы к ней не мешкая.
Он рисовал себе долгие вечера, которые они будут просиживать с ней в уютной гостиной — шторы они не опустят, чтобы можно было видеть море,— он с книгой, она с шитьем в руках; тень от абажура сделает ее милое лицо еще красивее.
Они вместе будут растить своего ребенка, а когда ее глаза встретятся с его глазами, он увидит в них сияние любви.
Рыбаки с их женами, которых он будет лечить, очень к ним привяжутся, а они с Салли в свою очередь разделят с этими простыми людьми их радости и горести.
Но мысли его все время возвращались к сыну — его ребенку и ее.
Он уже чувствовал к этому ребенку страстную привязанность.
Мысленно он гладил его стройные ножки; он знал, что ребенок будет красивым; он передаст ему по наследству все свои мечты о богатой, бурной жизни.
И, вспоминая долгий искус своей юности, он принимал его без сожаления.
Он принимал свое уродство, которое так калечило его жизнь; он знал, что оно ожесточило его душу, но именно благодаря ему он приобрел благотворную способность к самопознанию.
Без нее он не мог бы так остро ощущать красоту, страстно любить искусство и литературу, взволнованно следить за сложной драмой жизни.
Издевки и презрение, которым он подвергался, заставили его углубиться в себя и вырастили цветы — теперь уже они никогда не утратят своего аромата.
Он понял, что гармония, совершенство — редчайшее явление на свете.
У каждого — свой недостаток, телесный или духовный; он перебрал в памяти всех, кого знал (весь мир — это больница, тщетно искать в нем гармонии): перед его мысленным взором прошла вереница изуродованных тел, искалеченных душ, больных физически — сердцем или легкими, больных психически — с атрофией воли, со страстью к алкоголю.
Его охватило глубочайшее сострадание к ним всем.
Они ведь были беспомощными орудиями слепого случая.
Он прощал Гриффитсу его предательство и Милдред — муки, которые она ему причинила.
Что они могли с собой поделать?
Мудрость в том, чтобы брать от людей хорошее и быть терпимым к дурному.
В памяти его возникли слова умирающего бога:
«Прости им, ибо не ведают, что творят».
ГЛАВА 122
Филип договорился с Салли встретиться в субботу в Национальной галерее.
Она должна была прийти сразу же, как освободится в мастерской, и пообедать с ним.
Филип не видел ее уже два дня, но состояние душевного подъема не оставляло его ни на минуту.
Его так радовало это чувство, что он и не пытался увидеть Салли пораньше.
Он сотни раз твердил себе, что? он ей скажет и как он ей это скажет.
Теперь его нетерпение достигло апогея.