Но он почему-то чувствовал не радость, а уныние.
У него защемило сердце.
Будущее мерещилось ему бесцельным и одиноким, словно он много лет носился по бурным морям, терпя опасности и лишения, и вот наконец вдали показалась тихая гавань, но стоило ему к ней подойти, как поднялся встречный ветер и снова погнал его в безбрежное море. И, так как все его помыслы были уже полны жизнью на суше, среди бархатных лугов и тенистых рощ, пустынные воды океана вызывали в нем только отчаяние.
Салли поглядела на него своими ясными глазами.
— Неужели ты не рад? — повторила она.— А я думала, что ты ног под собой не будешь чуять от радости.
Лицо его вытянулось; он поглядел на нее жалобно.
— Как ни странно, нет,— пробормотал он.
— Смешной!
Почти все мужчины бывают рады.
И тут он понял, что обманывал себя: брак для него не был самопожертвованием, мысль о нем внушила тоска по дому, по жене, по любви, а теперь, когда все это ускользало от него, ему стало очень горько.
Ему хотелось этого больше чем чего бы то ни было на свете.
Что ему Испания и все ее города — Кордова, Толедо, Леон; что ему пагоды Бирмы и лагуны южных морей?
Обетованная земля была здесь, с ним рядом.
Он вдруг подумал, что всю жизнь гонялся за тем, что внушали ему другие — устно и в книгах,— не понимая, чего жаждет его собственная душа.
Всю жизнь он пытался поступать так, как велел ему рассудок, а не так, как требовало сердце.
И вот теперь он с радостью отмахнулся бы от всех своих выдуманных идеалов.
Он вечно жил будущим, завтрашним днем, а настоящее, сегодняшнее всегда уходило у него из-под рук.
А чего стоят эти идеалы?
Он подумал о своей мечте свести в стройный и прекрасный узор бессчетные и бессмысленные явления жизни; как же он не заметил, что самый простой узор человеческой жизни — человек рождается, трудится, женится, рожает детей и умирает — и есть самый совершенный?
Отказаться от всего ради личного счастья — может быть, и означает поражение, но это поражение лучше всяких побед.
Он быстро взглянул на Салли, спрашивая себя, о чем она сейчас думает, и сразу же отвел глаза.
— Я хотел попросить тебя выйти за меня замуж.
— Я так и думала, что ты меня об этом попросишь, но боялась встать у тебя поперек дороги.
— Как ты можешь встать у меня поперек дороги?
— А твои путешествия в Испанию и в разные другие страны?
— Откуда ты об этом знаешь?
— Как же мне не знать?
Разве я глухая и не слышу, о чем вы кричите с папой до хрипоты?
— Ну их к черту, эти путешествия! Ничего мне не нужно.— Он замолчал, а потом буркнул: — Я не могу без тебя жить!
Я не хочу с тобой расставаться.
Она ничего не ответила.
Трудно было понять, что она сейчас думает.
— Ну, скажи, ты выйдешь за меня замуж?
Она не шевельнулась, и на лице ее не отразилось ни тени волнения; но глаза ее были опущены.
— Если хочешь.
— А ты-то хочешь?
— Ну, конечно, мне пора иметь свой дом, свою семью.
Он сдержал улыбку.
Теперь он ее уже знал, и ответ нисколько его не удивил.
— Но выйти замуж ты хочешь за меня?
— А я не выйду ни за кого другого.
— Ну, тогда все в порядке.
— Мама и папа даже не поверят, правда?
— Я ужасно счастлив.
— А я очень проголодалась.
— Милая...
Он улыбнулся, взял ее руку и сжал в своей.
Они встали и вышли из галереи.
Остановившись у балюстрады, они поглядели на Трафальгар-сквер.
По площади сновали экипажи и омнибусы, спешили толпы людей. Светило солнце.