— Ладно.
Филип закрыл за собой дверь и заковылял в свою комнату.
Он был страшно обижен.
Роз ни капли не обрадовался встрече с ним — напротив, он как будто даже был раздосадован.
Можно подумать, что их связывает только то, что они одноклассники.
Филип стал ждать в своей комнате, не выходя оттуда ни на минуту, но его друг так и не появился; на следующее утро, когда Филип шел на молитву, он встретил Роза и Хантера — они бежали, держась за руки.
То, чего он не увидел своими глазами, ему рассказали другие.
Он не подумал о том, что три месяца — немалый срок в жизни школьника и если сам он провел их в одиночестве, то Роз жил среди других ребят.
Хантер занял его место.
Филип заметил, что Роз молча его избегает.
Но Филип был не из тех, кто мирится со своим положением молча: ему надо было объясниться; выбрав минуту, когда Роз был один, он зашел к нему.
— Можно к тебе? — спросил он.
Роз растерялся, и это настроило его против Филипа.
— Заходи, если хочешь,— ответил он.
— Очень любезно с твоей стороны,— насмешливо заметил Филип.
— Чего тебе надо?
— Почему ты себя так подло ведешь?
— Не будь идиотом,— сказал Роз.
— Удивляюсь, что ты нашел в Хантере?
— Это уж мое дело.
Филип опустил глаза.
Он не мог заставить себя сказать то, что было у него на сердце.
Он боялся унижения.
Роз встал со стула.
— Мне пора в спортивный зал,— сказал он.
Когда Роз подошел к двери, Филип все-таки заставил себя сказать:
— Послушай, Роз, не будь такой скотиной.
— А пошел ты к черту!
Роз хлопнул дверью, и Филип остался один.
Он дрожал от бешенства.
Вернувшись в свою комнату, он стал перебирать в памяти каждое слово их разговора.
Теперь он ненавидел Роза, мечтал отомстить ему побольнее; Филипу приходили в голову язвительные слова, которые он мог бы бросить ему в лицо.
Угрюмо размышляя о крушении их дружбы, он воображал, что другие только об этом и говорят.
Со своей обостренной чувствительностью он читал насмешку и любопытство в глазах сверстников, хотя тем и дела до него не было.
Ему казалось, что он слышит, как они перешептываются:
«В конце концов, чего ж тут удивляться?
Странно, как он только терпел этого Кэри.
Такое ничтожество!»
Желая показать свое безразличие, он завязал горячую дружбу с неким Шарпом, которого он видеть не мог.
Это был мальчишка из Лондона, неотесанный и неуклюжий, с пробивающимися усиками и сросшимися на переносице бровями.
У него были мягкие руки и чересчур учтивые для его лет манеры.
В речи его слышался уличный жаргон.
Он был слишком ленив, чтобы заниматься спортом, и проявлял недюжинную изобретательность, выдумывая, как бы увильнуть от тех спортивных занятий, которые считались обязательными.
Как ученики, так и учителя относились к нему с какой-то неприязнью, но Филип теперь из упрямства искал его общества.
Через полгода Шарп собирался уехать на год в Германию.
Он ненавидел школу и считал пребывание в ней злом, которое приходилось терпеть, пока он не вырастет и не начнет настоящую жизнь.
Целью его вожделений был Лондон, и он рассказывал немало историй о своих похождениях во время каникул.
В том, что он говорил — вкрадчивым, низким голосом,— слышался неясный гул ночных улиц Лондона.
Филип слушал его с увлечением, но и с гадливостью.
Его живое воображение рисовало ему толпу у театральных подъездов, яркие огни дешевых ресторанов, ночные бары, где полупьяные мужчины, сидя на высоких табуретах, болтают с официантками, темный лондонский поток, таинственно катящийся под уличными фонарями в погоне за развлечениями.