Шарп уже бросил Королевскую школу и писал Филипу из Ганновера.
Он зажил настоящей жизнью, и мысль об этом вносила еще больше смятения в душу Филипа.
Он чувствовал, что не вынесет еще одного года взаперти.
— Но тогда ты не получишь стипендии.
— У меня все равно нет никаких шансов.
Да мне и не особенно хочется поступать в Оксфорд.
— А как же ты станешь священником? — с огорчением воскликнула тетя Луиза.
— Я уже давно отказался от этой мысли.
Миссис Кэри испуганно на него взглянула, а потом, привычно взяв себя в руки, налила мужу еще чашку чаю.
Наступила тишина.
Минуту спустя Филип увидел, как по ее щекам медленно покатились слезы.
Сердце его сжалось при мысли, что он причинил ей боль.
В узком черном платье, сшитом местной портнихой, с морщинистым личиком и усталыми выцветшими глазами, с седыми волосами, завитыми в легкомысленные кудряшки по моде ее молодости, она казалась немножко курьезной, но такой трогательной.
Филип заметил это впервые.
Позже, когда священник со своим помощником удалились в кабинет, Филип обнял ее за талию.
— Мне очень жалко, что я тебя огорчил,— сказал он ей.— Но зачем мне быть священником, если у меня к этому нет настоящего призвания?
— Я ужасно огорчена, Филип,— простонала она.— Я ведь так об этом мечтала.
Надеялась, что ты будешь помощником дяди, а потом, когда придет наш час — в конце концов не можем ведь мы жить вечно! — ты бы занял его место.
Филип задрожал при одной мысли об этом.
Его охватил ужас.
Сердце у него забилось, как птица, попавшая в силок.
Тетя тихо плакала, положив к нему на плечо голову.
— Уговори дядю Уильяма позволить мне уйти из Теркенбери!
Если бы ты знала, как мне там опротивело!
Но священник из Блэкстебла не так-то легко менял свои планы; давно предполагалось, что Филип пробудет в Королевской школе до восемнадцати лет, а потом поступит в Оксфорд.
Во всяком случае, дядя и слышать не хотел, чтобы Филип бросил школу немедленно,— ведь они не предупредили об этом директора заранее и, следовательно, все равно придется платить за будущий триместр.
— Значит, ты сообщишь, что я ухожу на рождество? — спросил Филип к концу длинного и крайне неприятного разговора.
— Я напишу мистеру Перкинсу и посмотрю, что он ответит.
— Ах, хоть бы мне скорей исполнился двадцать один год.
Ужасно, когда ты во всем от кого-то зависишь.
— Филип, нельзя так говорить с дядей,— мягко упрекнула его миссис Кэри.
— Но как же ты не понимаешь — ведь Перкинс захочет, чтобы я остался.
Каждый ученик — это для них лишние деньги.
— Почему ты не хочешь поступать в Оксфорд?
— Зачем мне это надо, если я не собираюсь посвящать свою жизнь религии?
— Ты уже посвятил себя ей,— возразил священник.
— Речь идет о том, что я не желаю становиться священником,— нетерпеливо ответил Филип.
— А кем ты хочешь стать? — спросила миссис Кэри.
— Не знаю.
Я еще не решил.
Но кем бы я ни был, мне пригодятся иностранные языки.
Провести год в Германии для меня куда полезнее, чем торчать в этой дыре.
Он не договорил, что, по его мнению, учение в Оксфорде было бы немногим лучше его школьной жизни.
Ему так хотелось стать самостоятельным.
И потом, в Оксфорде он непременно встретит кого-нибудь из школьных товарищей, а ему не терпелось расстаться с ними навсегда.
Он чувствовал, что его школьная жизнь не удалась, и мечтал начать все заново.
Его желание поехать в Германию случайно совпало с кое-какими новыми веяниями, проникшими даже в Блэкстебл.
К доктору иногда приезжали друзья, а с ними приходили и вести из внешнего мира, да и дачники, проводившие август на море, порой высказывали свои собственные взгляды на жизнь.
Священник прослышал, что некоторые люди больше не считают старомодную систему образования такой уж полезной, а новые языки приобретают значение, какого не имели в дни его молодости.
Сам он не знал, что и думать; одного из его братьев отправили в Германию, когда он провалился на каких-то экзаменах, и тем самым, казалось, в семье уже был создан прецедент, но, поскольку брат его умер там от брюшного тифа, этот опыт явно следовало считать опасным.