Он встал и поспешно ушел к себе в кабинет.
Филип услышал, как он захлопнул за собой дверь и запер ее на ключ.
— О господи, хоть бы мне скорей исполнился двадцать один год!
Какой ужас быть связанным по рукам и ногам!
Тетя Луиза тихонько заплакала.
— Ах, Филип, как ты мог так говорить с дядей!
Прошу тебя, пойди и извинись.
— И не подумаю.
А с его стороны красиво пользоваться тем, что он опекун?
Ведь это просто перевод денег — платить за меня в школу; но ему до этого и дела нет.
Деньги-то не его.
Зачем только меня отдали на попечение людям, которые ни черта в этом не смыслят.
— Филип...
Услышав ее голос, Филип сразу прервал свою яростную тираду — такое в нем было отчаяние.
Он только теперь почувствовал всю резкость своих слов.
— Как ты можешь быть таким жестоким?
Ты ведь знаешь, что мы стараемся для твоей же пользы. Конечно, у нас нет опыта... Будь у нас дети, все было бы иначе. Вот почему мы посоветовались с мистером Перкинсом.— Голос ее задрожал.— Я старалась быть тебе матерью.
Я всегда любила тебя, как собственного сына.
Она была такая маленькая и хрупкая, во всем ее облике старой девы было что-то донельзя грустное. Филип был растроган.
Он почувствовал, как горло его сжалось и на глазах выступили слезы.
— Прости меня,— сказал он.— Я вел себя как последняя скотина.
Он встал перед ней на колени, обнял ее и стал целовать увядшие мокрые щеки.
Она горько рыдала, и он вдруг ощутил острую жалость к этой зря прожитой жизни.
Никогда еще она себе не позволяла так открыто проявлять свои чувства.
— Я вижу, что не стала для тебя тем, кем хотела стать, но, ей-богу же, я не знала, как это сделать.
Я ведь так же страдаю, оттого что у меня нет детей, как и ты, что у тебя нет матери.
Филип позабыл свой гнев и свои огорчения: он думал только о том, как бы утешить ее, бормоча отрывистые слова и неуклюже, по-ребячьи, стараясь ее приласкать.
Но вскоре пробили часы, и он бросился бежать, чтобы поспеть на последний поезд, приходивший в Теркенбери к вечерней перекличке.
Забившись в угол вагона, он думал о том, что ничего не достиг, и злился на собственную слабость.
Противно, что высокомерный тон священника и слезы тетки отвлекли его от цели.
Но в результате каких-то переговоров между супругами, о которых Филип так и не узнал, директор получил еще одно письмо.
Прочитав его, мистер Перкинс нетерпеливо передернул плечами.
Он показал его Филипу.
Оно гласило:
«Дорогой мистер Перкинс!
Простите, что я снова тревожу Вас по поводу моего племянника, но и моя жена и я о нем беспокоимся.
Судя по всему, он рвется из школы, и моя жена думает, что ему там очень тяжело.
Нам трудно принять какое-нибудь решение — ведь мы не его родители.
Сам он считает, что успехи у него посредственные и что оставаться в школе будет лишь тратой денег.
Очень прошу Вас потолковать с ним, и, если он не передумает, ему, пожалуй, и в самом деле лучше уйти перед рождеством, как я сперва и предполагал.
Искренне Ваш
Уильям Кэри».
Филип отдал директору письмо.
Он ликовал.
Желание его исполнилось, он добился своего.
Воля его пересилила волю других.
— Вряд ли мне стоит тратить полчаса на письмо твоему дяде, ведь он снова передумает, если вслед за этим получит письмо от тебя,— с раздражением сказал директор.
Филип ничего не ответил; ни один мускул не дрогнул на его лице, только глаза лукаво блеснули.
Мистер Перкинс заметил это и рассмеялся.
— Да, видно, твоя взяла,— сказал он.