Филип широко улыбнулся.
Он не мог скрыть своего торжества.
— Это правда, что тебе невтерпеж в школе?
— Да, сэр.
— Тебе здесь плохо?
Филип покраснел.
Он злился, когда люди пытались залезть к нему в душу.
— Не знаю, сэр.
Мистер Перкинс задумчиво глядел на него, медленно теребя бороду.
Потом он заговорил, словно сам с собой:
— Конечно, школы предназначены для заурядных детей.
Дыры всегда круглые, и, какова бы ни была форма затычки, ее надо загнать в эту дыру.
Нет времени заниматься незаурядным ребенком.— Внезапно он обратился к Филипу: — Послушай, я хочу тебе кое-что предложить.
Дело идет к концу триместра.
Ты не умрешь, если пробудешь здесь еще один триместр, а если ты хочешь ехать в Германию, лучше это сделать не после рождества, а после пасхи.
Весной там куда приятнее, чем в разгар зимы.
Если к концу следующего триместра ты не передумаешь, я не стану чинить тебе препятствий.
Что ты на это скажешь?
— Большое спасибо, сэр.
На радостях, что он все-таки выиграл три месяца, Филип не стал возражать против еще одного триместра.
Школа уже не казалась ему такой тюрьмой, как прежде: он знал, что навсегда избавится от нее еще до пасхи.
Сердце его прыгало в груди.
В тот вечер в часовне он оглядел своих товарищей — они стояли, выстроившись по классам, каждый на своем месте — и усмехнулся от удовольствия при мысли, что скоро никогда их больше не увидит.
Теперь он мог смотреть на них почти дружелюбно.
Глаза его остановились на Розе.
Тот очень серьезно относился к своим обязанностям старосты: он тешил себя мыслью, что служит примером всей школе; в этот вечер была его очередь читать молитву, и он прочел ее отлично.
Филип улыбнулся, подумав, что наконец избавится от него навсегда; не пройдет и полугода, как Филип забудет, что Роз — высокий и стройный, что у него прямые, длинные ноги, что он староста и капитан спортивной команды.
Филип поглядел на учителей в мантиях.
Гордон умер (он скончался два года назад от удара), но все остальные были на месте.
Теперь Филип знал, какие это ничтожные люди, за исключением разве что Тернера, в котором было что-то человеческое; Филипа передернуло при мысли о том, в каком рабстве они его держали.
Через полгода и они станут ему безразличны.
Их похвала его не обрадует, а хула заставит только презрительно пожать плечами.
Филип научился скрывать свои чувства, к тому же он все еще страдал от застенчивости, но теперь он часто бывал весел; и, хотя он по-прежнему ковылял по школе с притворной скромностью, молчаливый и сдержанный, душа его ликовала.
Даже ходить он стал как будто легче.
В голове у него проносились разные мысли, мечты так стремительно обгоняли друг друга, что он не мог их удержать, но их веселый хоровод переполнял его сердце радостью.
Теперь, когда у него было легко на душе, он мог опять заниматься, и в последние недели триместра принялся наверстывать упущенное.
Голова его работала без всякого напряжения, и самый процесс мышления доставлял ему подлинное удовольствие.
Он отлично выдержал экзамены.
Мистер Перкинс только раз вернулся к их разговору: разбирая его сочинение, он, как обычно, указал ему на недостатки, а потом заметил:
— Стало быть, ты решил на время перестать валять дурака?
Он улыбнулся ему, сверкнув своими белоснежными зубами, и Филип, опустив глаза, смущенно улыбнулся в ответ.
Полдюжины учеников, собиравшихся поделить между собой различные награды в конце летнего триместра, давно перестали считать Филипа серьезным соперником; но теперь они стали наблюдать за ним с беспокойством.
Он никому не говорил, что на пасху уходит из школы и таким образом не может быть для них конкурентом,— он не разубеждал их в этом.
Он знал, что Роз гордится своим французским произношением — раза два он провел каникулы во Франции; к тому же Роз рассчитывал получить награду настоятеля собора за сочинение по английской литературе; Филип обрадовался, увидев, с какой растерянностью Роз почувствовал, насколько он сильнее его по этим предметам.
Другой парень, Нортон, не мог поступить в Оксфорд, не получив одной из стипендий, которыми располагала школа.
Нортон спросил Филипа, будет ли он ее добиваться.
— А тебе какое дело? — спросил Филип.
Ему льстило, что от него зависит чье-то будущее.
Было нечто романтическое в том, чтобы захватить все эти награды, а потом с презрением уступить их другим.
Наконец занятия кончились, и он отправился прощаться к мистеру Перкинсу.