Филип был уверен, что выглядит чучелом гороховым.
Они шли по склону холма, среди сосен, и Филип с наслаждением вдыхал их аромат.
Стоял теплый и безоблачный день.
Наконец они взобрались на холм и увидели внизу перед собой долину Рейна, залитую солнцем.
Просторные дали словно искрились в золотых лучах; змеилась серебристая лента реки, а по берегам ее были разбросаны города.
В том уголке Кента, где жил Филип, не было таких просторов, одно только море открывало глазу дальние горизонты; неоглядная ширь, лежавшая перед Филипом, приводила его в какой-то неизъяснимый восторг.
Он вдруг ощутил себя словно окрыленным.
Сам того не понимая, он впервые испытал чистое, ни с чем другим не смешанное чувство красоты.
Они сели втроем на скамейку — остальные ушли дальше, и, пока девушки болтали по-немецки, Филип, забыв о их присутствии, наслаждался открывшимся ему видом.
— Видит бог, я счастлив,— бессознательно произнес он вслух.
ГЛАВА 23
Иногда Филип вспоминал о Королевской школе в Теркенбери и посмеивался, гадая, чем там заняты в эту минуту.
Иногда ему снилось, что он все еще в школе, и, просыпаясь в своей башенке, он испытывал необычайное удовлетворение.
Лежа в постели, он видел огромные кучевые облака, висевшие в синем небе.
Он наслаждался свободой.
Он мог ложиться, когда хотел, и вставать, когда ему нравилось.
Никто им не командовал.
Его радовало, что ему не приходится больше лгать.
Они договорились с профессором Эрлином, что тот станет учить его латыни и немецкому; каждый день к нему приходил француз и давал уроки французского; а в качестве учителя математики фрау профессорша рекомендовала англичанина, изучавшего филологию в университете.
Это был некий Уортон.
Он снимал комнату в верхнем этаже запущенного дома.
Дом был грязный, неопрятный, в нем воняло на все лады.
В десять часов утра, когда появлялся Филип, Уортон обычно был еще в постели; вскочив, он натягивал грязный халат, совал ноги в войлочные туфли и, пока давал урок, поглощал свой скудный завтрак.
Это был приземистый человек, растолстевший от неумеренного потребления пива, с густыми усами и длинными, растрепанными волосами.
Он прожил в Германии уже пять лет и совсем онемечился.
Он с презрением говорил о Кембриджском университете, где получил диплом, и с горечью — о возвращении в Англию, где его после защиты диссертации в Гейдельберге ожидала педагогическая карьера.
Он обожал университетскую жизнь в Германии с ее независимостью и веселым компанейством.
Он был членом Burschenschaft[*4] и обещал сводить Филипа в Kneipe[*5].
Не имея ни гроша за душой, он не скрывал, что уроки, которые он дает Филипу, позволяли ему есть за обедом мясо вместо хлеба с сыром.
Иногда после бурно проведенной ночи у него так трещала голова, что он не мог даже выпить кофе и давал урок с большим трудом.
Для таких случаев он хранил под кроватью несколько бутылок пива; кружка пива, а за нею трубка помогали ему переносить житейские невзгоды.
— Клин клином вышибай,— изрекал он, осторожно наливая себе пиво, чтобы пена не мешала ему поскорее добраться до влаги.
Потом он рассказывал Филипу об университете, о ссорах между соперничавшими корпорациями, о дуэлях, о достоинствах того или иного профессора.
Филип больше учился у него жизни, чем математике.
Иногда Уортон со смехом откидывался на спинку стула и говорил:
— Послушайте, а мы ведь сегодня бездельничали.
Вам не за что мне платить.
— Какая ерунда! — отвечал Филип.
Тут было что-то новое, очень интересное, куда более важное, чем тригонометрия, которой он все равно не понимал.
Перед ним словно распахнулось окно в жизнь, он глядел на нее — и душа его замирала.
— Нет уж, оставьте ваши грязные деньги себе,— говорил Уортон.
— Ну, а как вы намерены обедать? — с улыбкой спрашивал Филип; он отлично знал денежные дела своего учителя: Уортон даже попросил его выплачивать по два шиллинга за урок еженедельно, а не ежемесячно — это облегчало дело.
— Черт с ним, с обедом.
Не впервой мне обедать бутылкой пива — это прочищает мозги.
Нырнув под кровать (простыни посерели, так давно они были не стираны), он выудил оттуда новую бутылку.
Филип был еще молод и, не разбираясь в прелестях жизни, отказался разделить ее с ним; Уортон выпил пиво в одиночку.
— И долго вы собираетесь тут жить? — спросил как-то раз Уортон.
Оба они с облегчением перестали делать вид, будто занимаются математикой.
— Не знаю.
Наверно, около года.