Родные хотят, чтобы потом я поступил в Оксфорд.
Уортон пренебрежительно пожал плечами.
Филип, к удивлению своему, узнал, что есть люди, которые не чувствуют благоговения перед этим оплотом науки.
— Зачем вам туда поступать?
Вы ведь так и останетесь школяром, только более почтенным.
А почему бы вам не пойти в здешний университет?
Один год в Германии ничего вам не даст.
Проведите здесь пять лет.
Знаете, в жизни есть две хорошие вещи: свобода мысли и свобода действия.
Во Франции вы пользуетесь свободой действия: вы можете поступать как вам угодно, никто не обращает на это внимания, но думать вы должны как все.
В Германии вы должны вести себя как все, но думать можете как вам угодно.
Кому что нравится.
Лично я предпочитаю свободу мысли.
Но в Англии вы лишены и того, и другого: вы придавлены грузом условностей.
Вы не вправе ни думать, ни вести себя, как вам нравится.
А все потому, что у нас демократическая страна.
Наверно, в Америке еще хуже.
Он осторожно откинулся на стуле — одна из ножек расшаталась, и было бы жаль, если бы такая пышная тирада закончилась падением на пол.
— Мне нужно в этом году вернуться в Англию, но, если я смогу наскрести деньжат, чтобы не протянуть ноги, я задержусь здесь еще на год.
А потом уж придется уехать.
И покинуть все это...— Широким жестом он обвел грязную мансарду с неубранной постелью, разбросанную на полу одежду, шеренгу пустых пивных бутылок у стены, кипы растрепанных книг без переплетов во всех углах.—...Покинуть все это ради какого-нибудь провинциального университета, где я попытаюсь получить кафедру германской филологии.
И начну играть в теннис и ходить в гости на чашку чаю.— Прервав свой монолог, он иронически оглядел с ног до головы Филипа — опрятно одетого, с чистым воротничком, с аккуратно зачесанными волосами.— И, боже мой,— закончил он,— мне придется умываться!
Филип покраснел: он почувствовал в своем щегольстве какое-то неприличие. С недавних пор он стал уделять внимание своей внешности и вывез из Англии изрядную коллекцию галстуков.
А лето победно вступало в свои права.
Один день был прекраснее другого.
Небо стало таким дерзко синим, что подстегивало, как удар хлыста.
Зелень деревьев в парке была до крикливости яркой, а белизна освещенных солнцем домов слепила чуть не до боли.
Возвращаясь от Уортона, Филип иногда садился в тень на одну из скамеек парка, радуясь прохладе и наблюдая за узорами, которые солнечные лучи рисовали на земле, пробиваясь сквозь листву.
И душа его дрожала от восторга, как солнечный луч.
Он наслаждался этими минутами безделья, украденными у занятий.
Иногда он бродил по улицам старого города.
Филип с благоговением глядел на студентов-корпорантов с багровыми шрамами на щеках, щеголявших в своих разноцветных фуражках.
После обеда он бродил по холмам с девушками из дома фрау профессорши, а иногда они отправлялись вверх по реке и пили чай в тенистом садике возле какого-нибудь трактира.
По вечерам они кружили по городскому саду, слушая, как играет оркестр.
Вскоре Филип изучил склонности обитателей пансиона.
Старшая дочь профессора, фрейлейн Текла, была обручена с англичанином, который прожил двенадцать месяцев в их доме, обучаясь немецкому языку; свадьба была назначена на конец года.
Но молодой человек писал, что его отец, оптовый торговец каучуком из Слау, не одобряет этого брака, и фрейлейн Теклу часто заставали в слезах.
Не раз видели, как она, неумолимо сдвинув брови и решительно сжав губы, перечитывает вместе с матерью письма неподатливого жениха.
Текла рисовала акварелью, и порой они с Филипом отправлялись писать этюды, пригласив одну из девушек для компании.
У хорошенькой фрейлейн Гедвиги тоже были свои любовные неурядицы.
Она была дочерью берлинского коммерсанта, а в нее влюбился лихой гусар, чье имя, представьте, писалось с аристократической приставкой «фон»; его родители возражали против брака с девицей из торгового сословия, и ее отправили в Гейдельберг, чтобы она о нем позабыла.
Но она никогда, никогда его не забудет. Фрейлейн Гедвига продолжала с ним переписываться, он же предпринимал отчаянные попытки убедить непреклонного отца изменить свое решение.
Все это она поведала Филипу, премило вздыхая и нежно краснея, показав ему фотографию неунывающего лейтенанта.
Филипу она нравилась больше других девушек в доме фрау профессорши, и на прогулках он всегда старался держаться с ней рядом.
Он заливался краской, когда остальные подтрунивали над явным предпочтением, которое он ей оказывал.
Он даже объяснился фрейлейн Гедвиге — первый раз в жизни, но — увы! — это случилось нечаянно.
В те вечера, когда они не гуляли, девушки пели песенки в зеленой гостиной, а услужливая фрейлейн Анна прилежно аккомпанировала.
Любимая песня фрейлейн Гедвиги называлась «Ich liebe dich» — «Люблю тебя». Однажды вечером она ее спела, и они с Филипом вышли на балкон полюбоваться звездами; ему вдруг захотелось сказать ей что-нибудь приятное о ее пении.
Он начал:
— «Ich liebe dich»...