Во всем этом была какая-то безыскусственность, которая согревает сердце.
Хейуорд говорил о «Ричарде Февереле»[*16] и «Мадам Бовари», о Верлене, Данте и Мэтью Арнольде.
В те дни переводы Фицджеральда из Омара Хайяма были известны только избранным, и Хейуорд декламировал их Филипу.
Хейуорд любил читать стихи — и свои собственные, и чужие; читал он их монотонным голосом, нараспев.
Когда они возвращались домой, недоверие Филипа к Хейуорду сменилось восторженным восхищением.
Они взяли за правило гулять каждый день после обеда, и вскоре Филип узнал всю несложную биографию Хейуорда.
Он был сыном сельского судьи и унаследовал после смерти отца триста фунтов годового дохода.
Хейуорд кончил школу с отличием, и при его поступлении в Кембриджский университет ректор лично выразил удовольствие, что факультет получит такого студента.
Его ждала блестящая карьера.
Он вращался в самых избранных кругах интеллигенции, с энтузиазмом читал Броунинга и воротил свой точеный нос от Тенниссона; он знал все подробности интимной жизни Шелли, слегка интересовался историей искусства (стены его комнаты были украшены репродукциями с картин Уоттса, Берн-Джонса и Боттичелли), не без изящества сочинял стихи, полные пессимизма.
Друзья его говорили, что у него выдающиеся способности, и он охотно прислушивался, когда ему предсказывали громкую славу.
Постепенно в своем кругу он стал авторитетом в области искусства и литературы.
Большое влияние оказала на него «Апология» Ньюмена;[*17] пышность римско-католической религии отвечала его эстетическому чувству; перейти в эту религию мешал ему только страх перед отцом (грубоватым, ограниченным человеком, читавшим Маколея).
Друзья его были поражены, когда он окончил университет без всяких отличий, но он только пожал плечами и тонко намекнул, что экзаменаторам не удалось его провести.
Ведь быть всюду первым — это так пошло!
С мягким юмором он описывал одного из экзаменаторов — этакого педанта в ужасном воротничке, задававшего вопросы по логике; стояла невыносимая скучища, и вдруг Хейуорд заметил на экзаменаторе старомодные ботинки с резинками по бокам — это было так уродливо и смешно; он решил отвлечься от этого зрелища и стал думать о красоте готической часовни в Королевском колледже.
Впрочем, он провел в Кембридже немало прелестных дней, давал превосходные обеды (ни у кого так не кормили!), а беседы, которые у него велись частенько, бывали очень интересными.
Он процитировал Филипу изысканную эпиграмму:
«Мне говорили, Гераклит, мне говорили, будто тебя уже нет на свете».
Рассказывая теперь — в который раз — забавную историю об экзаменаторе и его ботинках, он весело смеялся.
— Конечно, с моей стороны это было безрассудством,— говорил он,— но каким великолепным безрассудством!
Филип в восторге решил, что это было бесподобно.
После университета Хейуорд отправился в Лондон готовиться к адвокатуре.
Он снял очаровательную квартирку в Клементс Инн — стены ее были отделаны панелью — и постарался обставить ее по образцу своих прежних комнат в Кембридже.
Он подумывал о политической карьере, называл себя вигом и вступил в клуб с либеральным, но вполне аристократическим оттенком.
Он намеревался стать адвокатом (правда, лишь по гражданским делам: они были не такие грубые) и получить в парламенте место от какого-нибудь тихого округа (как только его влиятельные друзья выполнят свои обещания); а пока что он прилежно посещал оперу и свел знакомство с избранным кругом очаровательных людей, любивших все то, что любил он.
Он обедал в клубе, который провозгласил своим девизом: «Здоровье, польза, красота».
У него завязалась платоническая дружба с дамой, бывшей на несколько лет старше его; она жила в аристократическом районе на Кенсингтон-сквер, и Хейуорд чуть не каждый вечер пил у нее чай при свечах; они беседовали о Джордже Мередите и Уолтере Патере.
Как известно, каждый дурак может стать адвокатом; вот Хейуорд и не утруждал себя науками.
Когда же его провалили на экзаменах, он воспринял это как личное оскорбление.
Как раз в это время дама с Кенсингтон-сквер сообщила ему, что ее супруг приезжает в отпуск из Индии и, будучи человеком хоть и достойным во всех отношениях, но весьма пошлых взглядов, может превратно понять частые посещения ее молодого друга.
Жизнь показалась Хейуорду отвратительной, душа его бунтовала при одной мысли о новой встрече с циничными экзаменаторами, и он решил гордо отмести то, что лежало у его ног.
К тому же он был в долгу как в шелку: джентльмену нелегко было жить в Лондоне на триста фунтов в год; сердце влекло его в Венецию и Флоренцию — их так волшебно описал Джон Рескин.
Поняв, что мало повесить на дверь дощечку с именем, чтобы обзавестись обширной практикой, Хейуорд решил, что он не создан для низменной суеты судейской профессии, а политике нынче не хватало благородства.
Душой ведь он был поэт.
Он уступил кому-то свою квартирку в Клементс Инн и отправился в Италию.
Прожив зиму во Флоренции и еще одну зиму в Риме, он проводил второе лето за границей, на этот раз в Германии, чтобы научиться читать Гёте в подлиннике.
Хейуорд обладал редкостным даром.
Он по-настоящему любил литературу и с удивительным красноречием умел заражать других своей страстью.
Он мог увлечься каким-нибудь писателем, увидев все его лучшие стороны, и говорить о нем проникновенно.
Филип много читал, но читал без разбору — все, что попадалось под руку, и теперь ему было полезно встретить человека, который мог развить его вкус.
Он стал брать книги из маленькой городской библиотеки и читать все замечательные произведения, о которых говорил ему Хейуорд.
Не всегда они доставляли ему удовольствие, но Филип читал с упорством.
Он стремился к самоусовершенствованию и чувствовал себя невежественным и малоразвитым.
К концу августа, когда Уикс вернулся из Южной Германии, Филип уже целиком подпал под влияние Хейуорда.
Тому не нравился Уикс.
Его шокировали черный пиджак и темно-серые брюки американца, и он презрительно пожимал плечами, говоря о его пуританской закваске.
Филип спокойно слушал, как поносят человека, который отнесся к нему с редкой сердечностью; когда же Уикс в свою очередь отпускал неприязненные замечания по адресу Хейуорда, Филип выходил из себя.
— Уж больно ваш новый приятель смахивает на поэта,— сказал Уикс, насмешливо кривя рот, запавший от забот и огорчений.
— Он и есть поэт.