А Филип подошел к ней, уткнулся головой ей в грудь и зарыдал так, словно у него разрывалось сердце.
Она же, чувствуя, что любит его почти как родного сына — Эмму наняли, когда ему не было еще и месяца,— утешала его ласковыми словами.
Она обещала часто его навещать, говорила, что никогда его не забудет; рассказывала ему о тех местах, куда он едет, и о своем доме в Девоншире — отец ее взимал пошлину за проезд по дороге, ведущей в Эксетер, у них были свои свиньи и корова, а корова только что отелилась... У Филипа высохли слезы, и завтрашнее путешествие стало казаться ему заманчивым.
Эмма поставила мальчика на пол — дел было еще много,— и Филип помог ей вынимать одежду и раскладывать на постели.
Эмма послала его в детскую собирать игрушки; скоро он уже весело играл.
Но потом ему надоело играть одному и он прибежал в спальню, где Эмма укладывала его вещи в большой сундук, обитый жестью. Филип вспомнил, что дядя разрешил ему взять что-нибудь на память о папе и маме.
Он рассказал об этом Эмме и спросил, что ему лучше взять.
— Сходи в гостиную и погляди, что тебе больше нравится.
— Там дядя Уильям.
— Ну и что же?
Вещи-то ведь твои.
Филип нерешительно спустился по лестнице и увидел, что дверь в гостиную отворена.
Мистер Кэри куда-то вышел.
Филип медленно обошел комнату.
Они жили в этом доме так недолго, что в нем было мало вещей, к которым он успел привязаться.
Комната казалась ему чужой, и Филипу ничего в ней не приглянулось.
Он помнил, какие вещи остались от матери и что принадлежало хозяину дома. Наконец он выбрал небольшие часы — мать говорила, что они ей нравятся.
Взяв часы, Филип снова понуро поднялся наверх.
Он подошел к двери материнской спальни и прислушался.
Никто не запрещал ему туда входить, но он почему-то чувствовал, что это нехорошо. Мальчику стало жутко, и сердце у него испуганно забилось; однако он все-таки повернул ручку.
Он сделал это потихоньку, словно боясь, что его кто-то услышит, и медленно отворил дверь.
Прежде чем войти, он собрался с духом и немножко постоял на пороге.
Страх прошел, но ему по-прежнему было не по себе.
Филип тихонько прикрыл за собой дверь.
Шторы были опущены, и в холодном свете январского полдня комната казалась очень мрачной.
На туалете лежали щетка миссис Кэри и ручное зеркальце, а на подносике — головные шпильки.
На каменной доске стояли фотографии отца Филипа и его самого.
Мальчик часто бывал в этой комнате, когда мамы здесь не было, но сейчас все здесь выглядело как-то по-другому.
Даже у стульев — и у тех был какой-то непривычный вид.
Кровать была постелена, словно кто-то собирался лечь спать, а на подушке в конверте лежала ночная рубашка.
Филип открыл большой гардероб, битком набитый платьями, влез в него, обхватил столько платьев, сколько смог, и уткнулся в них лицом.
Платья пахли духами матери.
Потом Филип стал выдвигать ящики с ее вещами; белье было переложено мешочками с сухой лавандой, запах был свежий и очень приятный.
Комната перестала быть нежилой, и ему показалось, что мать просто ушла погулять.
Она скоро придет и поднимется к нему в детскую, чтобы выпить с ним чая.
Ему даже почудилось, что она только что его поцеловала.
Неправда, что он никогда больше ее не увидит.
Неправда, потому что этого не может быть.
Филип вскарабкался на постель и положил голову на подушку.
Он лежал не шевелясь и почти не дыша.
ГЛАВА 4
Филип плакал, расставаясь с Эммой, но путешествие в Блэкстебл его развлекло, и, когда они подъезжали, мальчик уже успокоился и был весел.
Блэкстебл находился в шестидесяти милях от Лондона.
Отдав багаж носильщику, мистер Кэри и Филип отправились домой пешком; идти нужно было всего минут пять. Подойдя к воротам, Филип вдруг вспомнил их.
Они были красные, с пятью перекладинами и свободно ходили на петлях в обе стороны; на них удобно кататься, хотя ему это и было запрещено.
Миновав сад, они подошли к парадной двери.
Через эту дверь входили гости; обитатели дома пользовались ею только по воскресеньям и в особенных случаях,— когда священник ездил в Лондон или возвращался оттуда.
Обычно же в дом входили через боковую дверь. Был тут и черный ход — для садовника, нищих и бродяг.
Дом, довольно просторный, из желтого кирпича, с красной крышей, был построен лет двадцать пять назад в церковном стиле.
Парадное крыльцо напоминало паперть, а окна в гостиной были узкие, как в готическом храме.