— Я раздумываю об этом уже много лет.
Кажется, я — унитарий[*19].
— Но ведь они же сектанты,— сказал Филип.
Он так и не понял, почему оба они расхохотались — Хейуорд раскатисто, а Уикс, потешно пофыркивая.
— А в Англии сектантов не считают джентльменами? — спросил Уикс.
— Что же, если вы спросите моего мнения, они и в самом деле не джентльмены,— сердито ответил Филип.
Он терпеть не мог, когда над ним смеялись, а они засмеялись снова.
— А вы мне объясните, пожалуйста, что такое джентльмен,— сказал Уикс.
— Ну, как вам сказать... кто же этого не знает?
— Ну, вот вы — джентльмен?
На этот счет у Филипа никогда не было сомнений, но он знал, что о себе так говорить не полагается.
— Если кто-нибудь сам называет себя джентльменом, можно держать пари, что он им никогда не был,— возразил он.
— А я джентльмен?
Правдивость мешала Филипу прямо ответить на этот вопрос, но он был от природы вежлив.
— Вы совсем другое дело,— сказал он.— Вы же американец.
— Значит, мы пришли к выводу, что джентльменами могут быть только англичане? — совершенно серьезно произнес Уикс.
Филип не стал возражать.
— А вы не можете мне назвать еще какие-нибудь отличительные признаки джентльменства? — спросил Уикс.
Филип покраснел, но, все больше сердясь, уже не думал о том, что выставляет себя на посмешище.
— Могу назвать их сколько угодно.—
«Нужно три поколения, чтобы создать одного джентльмена», говорил его дядя; это было его любимой поговоркой, так же как и «не суйся с суконным рылом в калашный ряд».— Во-первых, для этого надо быть сыном джентльмена, затем надо окончить одно из закрытых учебных заведений, а потом Оксфорд или Кембридж...
— Эдинбургский университет, верно, не подойдет? — ввернул Уикс.
— И еще для этого надо говорить по-английски, как джентльмен, и одеваться как следует, и уметь отличать джентльмена от неджентльмена...
Чем дальше Филип говорил, тем менее убедительным все это казалось ему самому, но ничего не поделаешь: именно это он и подразумевал под словом «джентльмен», да и все, кого он знал, подразумевали под этим словом то же самое.
— Теперь мне ясно, что я неджентльмен,— сказал Уикс.— Непонятно, почему же вы так удивились, что я сектант.
— Я плохо себе представляю, что такое унитарий,— сказал Филип.
Уикс по привычке снова склонил голову набок: казалось он вот-вот зачирикает.
— Унитарий совсем не верит в то, во что верят другие, зато он горячо верит неизвестно во что.
— Зачем вы надо мной смеетесь? — спросил Филип.— Мне в самом деле хотелось бы знать, что такое унитарий.
— Дорогой друг, я вовсе над вами не смеюсь.
Я пришел к этому определению после долгих лет упорного труда и напряженных, мучительных раздумий.
Когда Филип и Хейуорд встали, чтобы разойтись по своим комнатам, Уикс протянул Филипу небольшую книгу в бумажной обложке.
— Вы, кажется, уже бегло читаете по-французски.
Надеюсь, это вам доставит удовольствие.
Филип поблагодарил и, взяв книгу, посмотрел на ее заглавие.
Это была
«Жизнь Иисуса» Ренана.
ГЛАВА 28
Ни Хейуорду, ни Уиксу и в голову не приходило, что беседы, помогавшие им скоротать вечер, служили потом Филипу пищей для бесконечных размышлений.
Он раньше и не подозревал, что религия может стать предметом обсуждения.
Для него религия — это англиканская церковь, а неверие в ее догматы свидетельствовало о непокорности, за которую полагалась неизбежная кара — либо здесь, либо на том свете.
Он, правда, питал кое-какие сомнения насчет наказания неверных.
Не исключена была возможность, что всевышний судия, ввергнув в геенну огненную язычников — магометан, буддистов и прочих,— смилостивится над сектантами и католиками (зато как они будут унижены, поняв свои заблуждения!); допустимо было, что он окажет милосердие и тем, кто не имел возможности познать истину, хотя миссионерские общества развернули такую деятельность, что мало кто мог сослаться на свое невежество. Но, если у человека была возможность приобщиться к истинной вере и он ею пренебрег (а к этой категории все же принадлежали и католики и сектанты),— тогда кара была неизбежной и заслуженной.
Еретик явно был в незавидном положении.
Может быть, Филипа и не учили всему этому дословно, но ему внушили убеждение, что только последователи англиканской церкви могут питать твердую надежду на вечное блаженство.
И уж во всяком случае, Филипу говорили не таясь, что всякий неверующий — человек злой и порочный. А Уикс, хотя и вряд ли верил в то, во что верил Филип, вел непорочную жизнь истинного христианина.
Филип редко чувствовал к себе участие, и его трогала готовность американца протянуть ему руку помощи; однажды, когда Филип простудился и три дня пролежал в постели, Уикс ухаживал за ним, как родная мать.
В нем не было ни злобы, ни пороков, а одна лишь душевность и доброта сердечная.
Значит, можно было быть добродетельным и в то же время неверующим.
Филипу внушали, что люди исповедуют другие религии из чистого упрямства или же из корысти: в душе своей они знают, что вера их — ложная, но умышленно пытаются совратить других.