Раньше он не замечал, что они такие старые.
Священник встретил его с обычным — впрочем, в меру дружелюбным — равнодушием.
Он еще больше потолстел, полысел и поседел.
Филип теперь знал, что дядя — человек ничтожный.
Черты его лица говорили о безволии и самовлюбленности.
Тетя Луиза нежно обняла Филипа и расцеловала его со слезами радости.
Филип был тронут и смущен; прежде он не сознавал, как горячо она его любит.
— Время тянулось без тебя так медленно,— сказала она сквозь слезы.
Она гладила его руки и заглядывала ему в лицо счастливыми глазами.
— Ты вырос.
Ты теперь настоящий мужчина.
На его верхней губе чуть пробивались усы.
Он купил бритву и время от времени очень осторожно сбривал пушок с гладкого подбородка.
— Мы так по тебе скучали,— сказала тетя.
А потом робко, прерывающимся голосом спросила: — Ты рад, что вернулся домой?
— Да, конечно.
Она была так худа, что выглядела почти прозрачной; руки, которыми она обвила его шею, были хрупки, как косточки цыпленка, а ее увядшее личико покрыто густой сетью морщин.
Седые кудряшки, которые она все еще носила по моде своей юности, придавали ей странный, трогательный вид; ее маленькое высохшее тело было как осенний лист — казалось, его унесет первый резкий порыв ветра.
Филип понял, что эти два маленьких, незаметных человека уже отошли от всего; они принадлежали к прежнему поколению и теперь терпеливо, с какой-то тупой покорностью ожидали смерти; и он, в расцвете молодости и сил, сгорая от жажды необыкновенных приключений, с ужасом глядел на эти зря прожитые жизни.
Эти люди ничего не свершили, и, когда уйдут, от них не останется и следа.
Филип почувствовал острую жалость к тете Луизе и внезапно понял, что любит ее за то, что она любит его.
В комнату вошла мисс Уилкинсон, которая сперва из деликатности не показывалась, чтобы дать мистеру и миссис Кэри возможность поздороваться с племянником наедине.
— Познакомься с мисс Уилкинсон, Филип,— сказала миссис Кэри.
— Блудный сын вернулся под отчий кров,— произнесла та, протягивая руку.— Я принесла блудному сыну розу в петлицу.
С веселой улыбкой она приколола к лацкану Филипа цветок, сорванный ею в саду.
Филип покраснел и почувствовал себя неловко.
Он знал, что мисс Уилкинсон — дочь священника, у которого когда-то был помощником дядя Уильям. Дочерей священников он повидал на своем веку немало; все они носили плохо сшитые платья и грубую обувь.
Одевались они, как правило, во все черное (в детские годы Филипа жены и дочери священнослужителей избегали ярких нарядов), волосы причесывали кое-как и распространяли вызывающий запах туго накрахмаленного белья.
Женственность считалась у них чем-то неприличным; все они, старые и молодые, были похожи друг на друга и воинствующе религиозны.
Близость к церкви побуждала их смотреть на все остальное человечество властно и несколько свысока.
Мисс Уилкинсон выглядела совсем иначе.
На ней было платье из белого муслина с узором из серых цветов, на ногах ажурные чулки и остроносые туфли на высоких каблуках.
Неопытному Филипу показалось, что одета она очень нарядно,— он не понимал, что ее платье отдает дешевым шиком.
Волосы ее были тщательно причесаны, и посреди лба красовался туго закрученный локон — черный как смоль, жесткий и блестящий; казалось, ничто не может привести его в беспорядок.
Глаза у нее были большие и черные, а нос слегка орлиный; в профиль она напоминала хищную птицу, однако, если смотреть на нее спереди, казалась даже привлекательной.
Она часто улыбалась, но рот у нее был большой, и ей приходилось прятать слишком крупные и желтые зубы.
Но больше всего Филипа смутило то, что мисс Уилкинсон была густо напудрена: он придерживался весьма строгих взглядов на то, как должна вести себя женщина, и считал, что даме неприлично пудриться; однако мисс Уилкинсон, безусловно, была леди: ведь отец ее принадлежал к духовному званию, а всякий священник — джентльмен.
Филип решил, что мисс Уилкинсон ему определенно не нравится.
Говорила она, неизвестно почему, с легким французским акцентом, хотя родилась и воспитывалась в самом сердце Англии.
Ее улыбка показалась ему жеманной, ее кокетливые манеры его раздражали.
Дня три он держался с ней сдержанно и враждебно, но мисс Уилкинсон этого как будто не замечала.
Она была сама приветливость.
Все ее речи были обращены почти к одному Филипу, и ему льстило, что она постоянно спрашивала его мнение.
Она умела его рассмешить, а Филип был неравнодушен к людям, которые его забавляли; он и сам иногда любил сострить и радовался, встретив благодарного слушателя.
А у священника и у миссис Кэри недоставало чувства юмора; они не смеялись, когда он шутил.
Постепенно Филип привык к мисс Уилкинсон, перестал ее стесняться, и она начала ему нравиться; он уже находил ее французский акцент пикантным; к тому же на вечеринке у доктора она была одета куда лучше других.
Ее синее фуляровое платье в крупную белую горошину произвело фурор, и Филипу это было приятно.
— Я уверен, что они вас осуждают,— сказал он ей со смехом.
— Всю жизнь мечтала, чтобы меня принимали за падшую женщину,— ответила она.
Как-то раз, когда мисс Уилкинсон была в своей комнате, Филип спросил тетю Луизу, сколько их гостье лет.