— Милый, никогда не спрашивай о возрасте дамы. Во всяком случае, она слишком стара, чтобы ты мог на ней жениться.
Священник вяло усмехнулся.
— Она, конечно, не девочка,— сказал он.— Была почти взрослой, когда мы жили в Линкольншире, а с тех пор лет двадцать прошло!
Она тогда уже заплетала косу.
— Ей могло быть каких-нибудь десять лет,— заметил Филип.
— Ну, нет, куда больше,— сказала тетя Луиза.
— Пожалуй, ей было около двадцати,— настаивал священник.
— Нет, Уильям, шестнадцать, от силы — семнадцать.
— Значит, теперь ей уже за тридцать,— заключил Филип.
В эту минуту мисс Уилкинсон вприпрыжку сбежала по лестнице, напевая модную песенку; на ней была шляпка.
Молодые люди собирались на прогулку, и мисс Уилкинсон протянула ему руку, чтобы он застегнул ей перчатку.
Он это сделал довольно неуклюже.
Ему было неловко, хотя и хотелось быть галантным.
Теперь они уже разговаривали непринужденно и, гуляя, болтали обо всем на свете.
Она рассказывала Филипу о Берлине, он ей — о годе, проведенном в Гейдельберге.
Он говорил, и подробности, которым он прежде не придавал значения, приобретали новый смысл: он описал всех жильцов фрау Эрлин, а споры Хейуорда с Уиксом, которые в свое время казались ему такими интересными, чуть-чуть извратил, придав им какую-то нелепость.
Смех мисс Уилкинсон льстил ему.
— А вас надо бояться,— сказала она.— Вы такой насмешник.
Потом она шутливо спросила, не было ли у него в Гейдельберге романов.
Не задумываясь, он честно ответил, что не было, но она не хотела ему верить.
— Какой вы скрытный! — сказала она.— Кто же не заводит романов в ваши годы?
Он покраснел и рассмеялся.
— Вы слишком любопытны,— сказал он.
— Видите, я так и думала,— с торжеством засмеялась она.— Смотрите, как вы покраснели!
Ему было приятно, что она считает его донжуаном; он перевел разговор на другую тему, намекая тем самым, что ему есть что скрывать.
Он сердился на себя за то, что у него не было любовных похождений.
Просто не представилось подходящего случая.
Мисс Уилкинсон была недовольна своей участью.
Ее возмущало, что приходится зарабатывать себе на хлеб, и она рассказала Филипу длинную повесть о каком-то дяде по материнской линии, который должен был оставить ей наследство, но вместо этого женился на своей кухарке и изменил завещание.
В родительском доме ее будто бы окружала роскошь, и она сравнивала свое нынешнее зависимое положение с былой жизнью в Линкольншире, где к ее услугам были лошади для верховой езды и карета.
Филип был несколько озадачен, когда, упомянув об этом тете Луизе, услышал, что, когда она познакомилась с Уилкинсонами, у них были всего-навсего маленькая тележка и пони; тетя Луиза слышала и о богатом родственнике, но, поскольку он был женат и стал отцом семейства задолго до рождения Эмили, вряд ли та могла возлагать большие надежды на его наследство.
О Берлине, где она сейчас служила, мисс Уилкинсон не могла сказать ничего хорошего.
Жалуясь на пошлую жизнь в Германии, она сравнивала ее с блеском Парижа, где провела несколько лет.
Она не уточняла, сколько именно.
Там она служила гувернанткой в семье молодого портретиста, женатого на богатой еврейке, и в их доме встречала немало знаменитостей.
Филип был потрясен громкими именами, которые она называла.
В доме частенько бывали актеры «Комеди Франсез», и Коклен, сидя рядом с ней за обедом, говорил, что никогда не встречал иностранцев, которые так хорошо говорили бы по-французски.
Бывал у них и Альфонс Доде, который подарил ей экземпляр «Сафо»; он обещал надписать ей книгу, но она позабыла ему об этом напомнить.
Тем не менее книга ей дорога, и она даст прочесть ее Филипу.
Бывал у них и Мопассан.
Мисс Уилкинсон залилась серебристым смехом и многозначительно взглянула на Филипа.
Какой мужчина и какой писатель!
О Мопассане Филипу рассказывал и Хейуорд, так что его репутация была Филипу известна.
— Он за вами ухаживал? — спросил Филип.
Слова эти как-то странно застревали у него в горле, но он их все же выговорил.
Мисс Уилкинсон ему все больше нравилась, и разговор с ней его занимал, но он все-таки не мог себе представить, чтобы за ней кто-нибудь ухаживал.
— Что за вопрос! — воскликнула она.— Бедненький Ги не пропускал ни одной юбки.
Это вошло у него в привычку, он не мог с собою сладить.
Она вздохнула, будто с нежностью вспоминала прошлое.
— Ах, какой это был обаятельный человек,— прошептала она.