Сказав, что у него приятный баритон, она предложила давать ему уроки.
Сначала, застеснявшись, он было отказался, но она настояла на своем и стала заниматься с ним каждое утро после завтрака.
Мисс Уилкинсон была врожденным педагогом, и он почувствовал, какая она отличная гувернантка.
В ее преподавании были система и настойчивость.
Хотя она так привыкла говорить с французским акцентом, что никогда уже об этом не забывала, с нее сходила вся ее слащавость, как только начинался урок.
Тут ей было не до глупостей.
У нее появлялся повелительный тон, она пресекала малейшее невнимание и корила за неаккуратность.
Она знала свое дело и заставляла Филипа петь гаммы и вокализы.
Когда кончался урок, она без всякого усилия снова принималась зазывно улыбаться, голос ее опять становился мягким и вкрадчивым, но Филипу не так легко было перестать чувствовать себя учеником, как ей — учительницей. Новое обличье мисс Уилкинсон не совпадало с тем образом, который создали ее рассказы.
Он стал приглядываться к ней внимательнее.
Она куда больше нравилась ему по вечерам.
Утром на ее лице отчетливо видны были морщины, да и кожа на шее казалась дряблой.
Ему бы хотелось, чтобы она не выставляла свою шею напоказ, но погода стояла жаркая, и она носила блузки с большим вырезом.
Ей нравилось одеваться в белые платья, но по утрам этот цвет был ей не к лицу.
Вечером, надев нарядное платье и гранатовое ожерелье на шею, она казалась почти хорошенькой, кружева на груди и у локтей придавали ей мягкую женственность, а запах духов был волнующим и напоминал о дальних странах (в Блэкстебле никто не употреблял ничего, кроме одеколона, да и то лишь по воскресеньям или разве еще от головной боли).
Мисс Уилкинсон тогда и в самом деле выглядела совсем молодой.
Филипа очень занимал ее возраст.
Он складывал двадцать и семнадцать и никак не мог удовлетвориться итогом.
Не раз он допрашивал тетю Луизу, почему она думает, что мисс Уилкинсон уже тридцать семь лет: на вид ей не дашь больше тридцати; к тому же иностранки, как известно, стареют быстрее англичанок, а мисс Уилкинсон так долго жила за границей, что может сойти за иностранку.
Лично он не дал бы ей больше двадцати шести.
— Нет, ей куда больше,— отвечала тетя Луиза.
Филип не верил своим дяде и тете.
Им помнилось отчетливо лишь то, что мисс Уилкинсон носила косу, когда они жили в Линкольншире.
Но ей могло быть тогда лет двенадцать: дело было так давно, а на память священника вообще нельзя было полагаться.
Они утверждают, что с тех пор прошло двадцать лет, но люди любят округлять; может быть, прошло всего лет восемнадцать, а то и семнадцать.
Семнадцать плюс двенадцать — всего-навсего двадцать девять, а это, черт возьми, еще не старость.
Клеопатре было сорок восемь, когда Антоний ради нее отрекся от власти над миром.
Лето было чудесное.
Изо дня в день стояла жаркая, безоблачная погода, но зной смягчался близостью моря; от него шла бодрящая свежесть, и августовское солнце совсем не утомляло.
В саду был бассейн, в нем журчал фонтан и росли лилии, а у самой поверхности воды грелись на солнце золотые рыбки.
После обеда Филип и мисс Уилкинсон, захватив из дому пледы и подушки, устраивались на лужайке в тени высокой изгороди из роз.
Там они читали, болтали и курили — священник не выносил табачного дыма; он считал курение отвратительной привычкой и часто повторял к месту и не к месту, что стыдно быть рабом своих привычек.
При этом он забывал, что сам был рабом своего пристрастия к чаю.
Однажды мисс Уилкинсон дала Филипу «La vie de Boheme»[*34].
Она нашла книгу случайно, роясь в шкафу священника: мистер Кэри купил ее у букиниста заодно с другими книгами и целых десять лет не открывал.
Филип принялся читать увлекательный, плохо написанный и нелепый шедевр Мюрже и сразу почувствовал его обаяние.
Его покорила пестрая картина беззаботного недоедания, живописной нужды, не слишком целомудренной, но такой романтической любви и трогательная смесь высоких чувств и обыденного.
Родольф и Мими, Мюзетта и Шонар!
Одетые в причудливые костюмы времен Луи-Филиппа, они бродят по узким улицам Латинского квартала, находя убежище то в одной, то в другой мансарде, улыбаясь и проливая слезы, беспечные и безрассудные.
Кто перед ними устоит?
Лишь перечтя эту книгу в зрелости, вы увидите, как грубы их развлечения и пошлы их души, тогда вы почувствуете, как никчемен этот веселый хоровод, поймете, до чего ничтожны они как художники и как люди.
Филип бредил этой книгой.
— Разве вы не хотели бы поселиться в Париже вместо Лондона? — спросила мисс Уилкинсон, посмеиваясь над его восхищением.
— Сейчас уже поздно, даже если бы я и хотел,— ответил он.
Целые две недели после того, как он вернулся из Германии, они с дядей обсуждали его будущее.
Он окончательно отказался поступать в Оксфорд, и сейчас, когда исчезли все виды на получение стипендии, даже мистер Кэри пришел к выводу, что Филипу это не по средствам.
Ему досталось от родителей всего две тысячи фунтов, и, хотя они были помещены в закладные, приносившие пять процентов годовых, он не мог свести концы с концами, не трогая основного капитала.
Теперь его состояние немного уменьшилось.
Было бы глупо целых три года тратить по двести фунтов — университетская жизнь в Оксфорде обошлась бы ему не дешевле — и в конце концов по-прежнему не иметь доходной профессии.
Он горел нетерпением отправиться в Лондон.