Его живое воображение тут же нарисовало ее портрет — в морщинах, с дряблыми щеками, накрашенную, в чересчур кричащих платьях, которые были ей не по возрасту.
Он содрогнулся; внезапно ему захотелось никогда больше ее не видеть; самая мысль о ее поцелуях стала ему отвратительна.
Он сам себе был противен.
Неужели это и есть любовь?
Он одевался как можно медленнее, чтобы оттянуть минуту их встречи, и с тяжелым сердцем спустился в столовую.
Молитва была прочитана, и все уже сидели за столом.
— Ну и соня! — весело закричала мисс Уилкинсон.
Он посмотрел на нее и вздохнул с облегчением.
Она сидела спиной к окну.
Право же, она совсем недурна.
И что это ему только в голову взбрело?
К нему вернулось прежнее самодовольство.
Филипа поразила перемена, происшедшая с мисс Уилкинсон.
Тут же после завтрака она сообщила ему дрожащим от волнения голосом, что любит его, а когда чуть позже они ушли в гостиную, где она занималась с ним пением, мисс Уилкинсон, сидя на табурете перед пианино, вдруг посреди гаммы подняла к нему лицо и сказала:
— Embrasse-moi[*35].
Он наклонился, и она обвила руками его шею.
В такой позе ему было не очень удобно — он даже стал задыхаться.
— Ah, je t'aime.
Je t'aime.
Je t'aime[*36],— повторяла она, утрируя французское произношение.
Филип предпочел бы, чтобы она говорила по-английски.
— Послушай,— сказал он,— ты же знаешь, каждую минуту мимо окна может пройти садовник.
— Ah, je m'en fiche du jardinier.
Je m'en refiche et je m'en contrefiche[*37].
Филип подумал, что все это слишком похоже на французский роман, и, неизвестно почему, разозлился.
Наконец он сказал:
— Ну, я, пожалуй, сбегаю на пляж, окунусь разок-другой.
— Неужели ты хочешь оставить меня одну в это утро... в это незабываемое утро?
Филип не понимал, почему ему нельзя пойти выкупаться, но в общем это было не так уж важно.
— Хочешь, я останусь? — улыбнулся он.
— Ах, милый ты мой.
Нет, нет, ступай.
Ступай.
Я буду думать о том, как ты борешься с бурными волнами, как твои руки рассекают воды морские.
Он взял шляпу и пошел на пляж.
«Что за чушь порют эти женщины!» — подумал он про себя.
Но он был доволен, весел и очень горд.
Она явно влюблена в него по уши.
Он шел, припадая на хромую ногу, по главной улице Блэкстебла и чуть-чуть свысока поглядывал на прохожих.
Со многими из них он раскланивался и, улыбаясь им, думал: если бы вы только знали!
Ему до смерти хотелось поделиться с кем-нибудь своей тайной.
Он решил написать Хейуорду и принялся сочинять в уме письмо.
Он опишет и сад, и розы, и среди них — маленькую французскую гувернантку, такую надушенную и порочную, как экзотический цветок; он скажет, что она француженка — в конце концов, мисс Уилкинсон так долго жила во Франции, что почти совсем превратилась во француженку, да и было бы непорядочно ее выдавать; он расскажет Хейуорду, как увидел ее первый раз в изящном муслиновом платье и как она подарила ему цветок.
Он сочинил прелестную идиллию: солнце и море вдохнули в нее страсть и очарование, а звезды — поэзию; старый сад при доме священника служил ей достойным фоном.
В его сочинении чувствовалось влияние Мередита; героиня была не совсем похожа на Люси Феверел и на Клару Миддлтон, но все равно очаровательна.
Филип был приятно возбужден.
Его так захватила собственная фантазия, что он снова отдался ей, как только вылез из воды и мокрый и озябший вернулся в купальную кабину.
Он живо представил себе предмет своего увлечения.
У нее огромные карие глаза, и очаровательный носик (он непременно опишет ее Хейуорду!), и целая копна шелковистых каштановых волос — как чудесно погружать в них лицо; ее кожа, матовая, как слоновая кость, словно позолочена солнцем, а щеки — совсем как алые розы.
Сколько ей лет?