Партия началась без нее, но вскоре появилась миссис Кэри и отозвала Филипа в сторону.
— Ты обидел Эмили,— сказала тетя Луиза.— Она ушла в свою комнату и плачет.
— Почему?
— Ты что-то сказал насчет мазил.
Сходи к ней и объясни, что не хотел ее обидеть, будь хорошим мальчиком.
— Ладно.
Он постучался в дверь ее комнаты и, не услышав ответа, вошел.
Мисс Уилкинсон лежала ничком на постели и плакала.
Он дотронулся до ее плеча.
— Послушай, что случилось?
— Оставь меня в покое.
Я не желаю с тобой разговаривать.
— Что я сделал?
Прости, пожалуйста, если я тебя обидел.
Я, право же, не хотел.
Ну пойдем.
— Ах, какая я несчастная!
А ты ужасно бессердечный.
Ты же знаешь, что я терпеть не могу эту дурацкую игру.
Я играю в нее только для того, чтобы побыть с тобой.
Она поднялась и подошла к туалету, но, взглянув на себя в зеркало, опустилась на стул.
Скомкав носовой платок, она приложила его к глазам.
— Я дала тебе все, что может дать женщина... Ну и дура... А тебе хоть бы что.
У тебя такое черствое сердце.
Мучаешь меня, флиртуя с первыми попавшимися девчонками.
У нас и так осталась одна-единственная неделя.
Неужели ты не можешь потерпеть и побыть со мной?
Филип угрюмо стоял перед ней.
Ее поведение казалось ему ребяческим.
Он сердился, что она выставляет напоказ перед посторонними свой дурной характер.
— Ты же знаешь, что мне наплевать на этих О'Коннор.
Что тебе взбрело в голову?
Мисс Уилкинсон отложила носовой платок.
По ее напудренным щекам тянулись подтеки от слез, а волосы растрепались.
Белое платье было ей сейчас вовсе не к лицу.
Она смотрела на Филипа горящими голодными глазами.
— Тебе двадцать лет, и им тоже,— хрипло прошептала она.— А я стара.
Филип покраснел и отвернулся.
Он услышал в ее голосе боль, и ему стало как-то не по себе.
Сейчас ему от души хотелось, чтобы между ними никогда ничего не было.
— Я вовсе не хочу тебя огорчать,— пробормотал он.— Лучше бы ты спустилась вниз к гостям.
Не то они будут удивлены, куда ты девалась.
— Хорошо.
Он рад был от нее уйти.
За ссорой быстро последовало примирение, однако в последние дни она часто была ему в тягость.
Ему не хотелось говорить ни о чем, кроме будущего, а это неизменно доводило мисс Уилкинсон до слез.
Поначалу ее слезы его трогали: он чувствовал себя извергом и заверял ее в любви до гроба; но потом они стали его раздражать: будь она молоденькой девушкой — куда ни шло, но со стороны взрослой женщины было просто глупо без конца проливать слезы.
Она не переставала напоминать ему, что он перед нею в неоплатном долгу.
Поскольку она на этом настаивала, он не возражал, но в глубине души никак не мог понять, почему он должен быть благодарен ей больше, чем она ему.
К тому же она требовала, чтобы он выказывал свою благодарность самым тягостным для него образом; он привык к одиночеству и иногда испытывал острую потребность в нем; она же считала его бессердечным, если он не находился все время рядом с ней.