— Вы, конечно, не танцуете,— сказал как-то Уотсон, поглядев на его ногу.
— Нет.
— Жаль.
Меня попросили привести на бал людей, которые умеют танцевать.
Мог бы познакомить вас с премиленькими девушками.
Как-то раз Филипу уж очень не захотелось возвращаться домой в Барнс; он остался в городе и стал бродить по Вест-энду; поздно вечером он подошел к дому, где в этот день устраивали прием.
Филип стоял за спиной лакеев, в толпе оборванных зевак, смотрел, как подъезжают кареты с гостями, и слушал доносившуюся из дома музыку.
На балкон, несмотря на холод, то и дело выходила какая-нибудь парочка подышать свежим воздухом, и Филип, думая, что это — влюбленные, повернулся и с тяжелым сердцем заковылял дальше.
Ему не суждено вот так выходить на балкон.
Ни одна женщина не захочет глядеть на хромого урода.
Он сразу же подумал о мисс Уилкинсон.
Филип вспоминал ее без всякого удовольствия.
Расставаясь, они условились, что она будет писать ему до востребования на почтовое отделение в Чэринг-кросс, пока Филип не сообщит ей своего адреса. Сходив на почту, он получил сразу три письма.
Мисс Уилкинсон писала по-французски на голубой бумаге лиловыми чернилами.
Филип не понимал, почему она валяет дурака и не пишет по-английски, а ее страстные излияния оставляли его холодным, потому что уж слишком напоминали дешевые французские романы.
Она упрекала Филипа в том, что он ей не писал. Отвечая, он оправдывался, что был очень занят.
Начать письмо ему было трудно: он не мог заставить себя обратиться к ней «моя дорогая» или «любимая», не решался написать просто «Эмили» и в конце концов удовольствовался коротким «дорогая».
Слово это в заголовке письма выглядело как-то нелепо, но ничего лучшего он придумать не мог.
Филип писал свое первое любовное письмо и чувствовал, что в нем не хватает пыла; по его представлениям оно должно было дышать безудержной страстью, там, наверно, нужны клятвы, что он думает о ней беспрестанно, мечтает целовать ее прекрасные руки, дрожит, вспоминая об ее алых губах,— однако какое-то необъяснимое целомудрие мешало ему пуститься в декламацию, и вместо этого он писал ей о своем житье-бытье и о конторе, где он работает.
Ответ пришел очень скоро — сердитый, безутешный, полный упреков и недоумения, почему он так холоден.
Разве он не знает, что в его письмах для нее вся жизнь?
Она отдала ему все, что способна дать женщина, и вот как он ее отблагодарил!
Неужели она ему надоела?
И, когда он ей не сразу ответил, мисс Уилкинсон засыпала его целым ворохом посланий.
Она не в силах снести его черствость, она с замиранием сердца ждет почтальона, а писем от него все нет; каждую ночь она засыпает в слезах, у нее такой страшный вид, что все ее спрашивают, не больна ли она; если он ее больше не любит, пусть скажет прямо.
Она добавила ко всему этому, что не может без него жить и единственное, что ей осталось,— покончить с собой.
Она писала, что он — бессердечный эгоист, человек неблагодарный.
И все это было выражено по-французски. Филип знал, что она пишет на чужом языке из кокетства, но письма его все-таки огорчали.
Ему не хотелось причинять ей боль.
Немного погодя она написала, что не вынесет дольше разлуки и постарается приехать на рождество в Лондон.
Филип ответил, что был бы бесконечно счастлив, но, к сожалению, он уже пообещал провести рождественские праздники у друзей в деревне и не знает, как ему быть.
Она написала, что не хочет ему навязываться, тем более что он явно не желает ее видеть; она глубоко оскорблена, она не ждала, что он отплатит ей такой неблагодарностью за все добро, которое она ему сделала.
Письмо тронуло Филипа — ему показалось, что на бумаге видны следы слез; он послал ей теплое письмо в ответ, просил прощения и молил приехать; но почувствовал явное облегчение, узнав, что ей нельзя оставить дом на праздники.
Постепенно ее письма стали его пугать, он не спешил их распечатывать, зная, что они полны сердитых упреков и жалоб: зачем ему снова чувствовать себя скотиной, раз он не понимает, в чем его вина?
Он откладывал ответ со дня на день, пока не приходило новое письмо, где она писала, что больна, одинока и несчастна.
— О господи! Зачем только я с ней связался! — восклицал он.
Его восхищал Уотсон, легко выходивший из подобных затруднений.
У этого молодого льва была интрижка с актрисой бродячей труппы, и его рассказы об этой связи наполняли сердце Филипа изумлением и завистью.
Через некоторое время Уотсон изменил своей «первой любви» и как-то раз описал Филипу сцену разрыва.
— Я решил, что с ней нечего церемониться, и заявил напрямик: с меня хватит.
— Представляю себе, какую она вам закатила сцену,— сказал Филип.
— Само собой. Но я ей сразу объяснил, что со мной она старается зря.
— Плакала?
— Да, начала было реветь, но я не выношу, когда у женщины глаза на мокром месте. Я ей заявил, чтобы она убиралась.
С годами чувство юмора становилось у Филипа острее.
— Ну и как, убралась? — спросил он с улыбкой.
— А что ей оставалось делать?
Тем временем приближались рождественские праздники.
Миссис Кэри проболела весь ноябрь; врач посоветовал ей съездить со священником на недельку-другую отдохнуть в Корнуэлл.
И в конце концов оказалось, что Филипу некуда деваться на Рождество; он провел сочельник у себя в комнате.