Сыну ее было всего девять лет.
Разве он может ее запомнить?
Мысль о том, что Филип вырастет и забудет ее, забудет совершенно, казалась ей невыносимой: она ведь так любила его, потому что он был слабенький, калека и потому что он был ее сын.
Она ни разу не снималась со дня своей свадьбы, а с тех пор прошло уже десять лет.
Ей хотелось, чтобы сын знал, как она выглядела перед смертью.
Тогда он ее не забудет, не сможет ее забыть безвозвратно.
Она знала: если позвать горничную и заявить, что она хочет встать, ей этого не позволят, а то и за доктором пошлют; у нее же не было сил, чтобы спорить.
Тогда она поднялась с постели и стала одеваться.
От долгого лежания на спине она ужасно ослабела, ноги у нее подкашивались, а подошвы кололо, словно иголками, и ей было страшно ступить на пол.
Но она продолжала одеваться.
Причесываться сама она не привыкла и, подняв руку с гребнем, почувствовала, что ей дурно.
И все равно причесать волосы так, как это делала горничная, ей не удалось.
Волосы были очень красивые, тонкие, похожие на старое золото.
Брови — прямые и темные.
Она надела черную юбку и лиф от любимого вечернего платья — из белого, очень модного в ту пору Дамаска.
Миссис Кэри поглядела на себя в зеркало.
Щеки были без кровинки, но зато кожа очень нежная. Впрочем, румяной ее и прежде нельзя было назвать, но ее розовые губы красиво выделялись на бледном лице.
Теперь же, глядя в зеркало, ей стоило большого труда не разрыдаться, но жалеть себя было некогда: она и так чувствовала отчаянную усталость.
Закутавшись в меха, которые Генри подарил ей на прошлое рождество — как она ими тогда гордилась и дорожила,— она с бьющимся сердцем спустилась вниз.
Выскользнув незамеченной из дому, она поехала к фотографу и заплатила ему за дюжину снимков.
Посреди сеанса ей пришлось попросить стакан воды, и помощник фотографа, видя, что она больна, предложил ей приехать в другой раз, но она настояла на том, чтобы ее сфотографировали.
Наконец ее отпустили, и она вернулась в убогий домик в Кенсингтоне, который ненавидела всей душой.
Тяжело было умирать в таком доме.
Она издали увидела, что парадная дверь открыта, а когда подъехала к дому, со ступенек сбежали Эмма и горничная.
Найдя спальню пустой, они очень перепугались.
Сначала им пришло в голову, что больная ушла к мисс Уоткин, и за ней послали кухарку.
Но та скоро вернулась вместе с встревоженной мисс Уоткин, которая сейчас дожидалась в гостиной.
Она в тревоге вышла навстречу миссис Кэри и осыпала ее упреками, но напряжение, которое перенесла больная, оказалось ей не под силу: теперь, когда не нужно было больше себя превозмогать, миссис Кэри упала на руки Эмме, и ее отнесли наверх.
Там она пролежала без сознания так долго, что всем показалось, будто она никогда не очнется, а доктор, за которым послали, все не приходил.
Только на другой день, когда ей стало немножко лучше, мисс Уоткин добилась от нее объяснений.
Филип играл на полу в спальне, и женщины забыли о его присутствии.
Он лишь смутно понимал, о чем они разговаривают, и не смог бы объяснить, почему слова матери навсегда сохранились у него в памяти.
— Я хотела, чтобы мальчик мог вспомнить меня, когда вырастет.
— Непонятно, зачем ей вздумалось заказывать целую дюжину! — сказал мистер Кэри.— И двух фотографий вполне хватило бы.
ГЛАВА 6
В доме священника один день был похож на другой как две капли воды.
Сразу же после завтрака Мэри-Энн приносила «Таймс».
Мистер Кэри вместе с двумя своими соседями выписывал одну газету на троих.
В его распоряжении она была с десяти до часу; потом садовник относил ее мистеру Эллису, где она оставалась до семи, а затем отправлялась в господский дом к мисс Брукс, та получала газету поздно, но зато могла ее не возвращать.
Летом, когда миссис Кэри варила варенье, она часто выпрашивала старую газету у мисс Брукс, чтобы закрыть банки.
Стоило священнику приняться за газету, как жена его надевала капор и шла за покупками.
Филип ее сопровождал.
Блэкстебл был рыбачьим поселком.
Он состоял из одной главной улицы — где помещались лавки, банк, жил доктор и два-три хозяина угольных барж — и небольшой гавани, от которой тянулись убогие переулки,— где селились рыбаки и беднота, а так как все они были нонконформистами и церковь не посещали, люди эти были нестоящие.
Если миссис Кэри встречала кого-нибудь из священников-сектантов, она переходила на другую сторону, чтобы с ними не здороваться, а столкнувшись невзначай лицом к лицу, принималась разглядывать мостовую у себя под ногами.
На главной улице помещалось целых три молитвенных дома сектантов, и это было позором, с которым священник никак не мог примириться: ему казалось, что закон должен вмешаться и воспретить строительство подобных домов.
Делать покупки в Блэкстебле было не так просто, ибо сектантов в поселке насчитывалось немало, тем более что приходская церковь стояла в двух милях от городка и ходить туда было слишком далеко. А покупать можно было только у своих прихожан. Миссис Кэри понимала, что поставка продуктов в дом священника сильно влияет на религиозные убеждения торговцев.
В поселке было два мясника, и оба ходили в церковь. Они не желали понимать, почему священник не покупает у них обоих одновременно, их не устраивал и распорядок, который тот предложил: полгода покупать у одного, а следующие полгода — у другого.
Если мясник не продавал мяса в дом священника, он постоянно грозился, что перестанет ходить в церковь. Мистеру Кэри порой приходилось самому прибегать к угрозе: мясник совершит грех, не посещая церкви; если он будет упорствовать в своем безбожии и посещать молитвенный дом, то как бы превосходен ни был его товар, мистеру Кэри придется навсегда отказаться от его услуг.
Миссис Кэри часто заходила в банк, чтобы передать поручение управляющему Джозии Грейвсу, который был одновременно и регентом, и казначеем, и церковным старостой.