— Днем нам придется работать,— говорил мистер Гудуорти,— но зато по вечерам мы свободны. А Париж — это Париж.— Он многозначительно осклабился.— В отеле нас отлично содержат, кормят как положено, денег нам это не стоит.
Лучший способ ездить в Париж — за чужой счет.
Когда они приехали в Кале и Филип увидел толпу темпераментно жестикулирующих носильщиков, сердце его забилось.
«Вот оно наконец»,— сказал он себе.
Поезд тронулся, и Филип не мог оторвать глаз от окна; его восхищали песчаные дюны — цвет их казался ему самым прекрасным из всего, что он видел в жизни; он приходил в восторг от каналов и нескончаемой вереницы тополей.
Когда они вышли из Северного вокзала и покатили по неровно мощенным улицам в стареньком, скрипучем экипаже, Филипу показалось, что он дышит каким-то другим воздухом, таким пьянящим, что он с трудом сдерживался, чтобы не закричать от радости.
У входа в отель их встретил управляющий — толстый симпатичный человек, прилично говорящий по-английски; с мистером Гудуорти они были старые друзья, и приезжих встретили очень радушно; жена управляющего угостила их обедом у себя дома, и Филипу показалось, что он никогда не ел ничего вкуснее этого beefsteak aux pommes[*38] и не пил такого нектара, как это vin ordinaire[*39].
Почтенному и благонамеренному домовладельцу мистеру Гудуорти столица Франции казалась развеселым и похабным раем.
Наутро он спросил управляющего, что бы им повидать «такого-разэтакого, с клубничкой».
Поездки в Париж доставляли ему громадное удовольствие: по его словам, они не дают обрасти мхом.
По вечерам, когда с работой было покончено, они обедали, а потом мистер Гудуорти водил Филипа в «Мулен Руж» или в «Фоли Бержер».
Смакуя непристойности, он хитренько и сластолюбиво жмурился, глазки его так и сверкали.
Он посещал все злачные места, специально предназначенные для иностранцев, а вернувшись, разглагольствовал о том, что страна, которая позволяет себе подобный разврат, обречена на гибель.
Когда в каком-нибудь ревю на сцене появлялась обнаженная женщина, он толкал Филипа локтем в бок и называл ему видных проституток, которые разгуливали по залу.
Он показывал Филипу пошлый, вульгарный Париж, но Филип глядел на него глазами, ослепленными восторгом.
Ранним утром он выбегал из отеля, шел на Елисейские поля, стоял на площади Согласия.
Был июнь, и Париж серебрился в прозрачном воздухе.
Сердце Филипа было переполнено любовью к людям.
«Вот она,— думал он,— настоящая романтика».
Они провели в Париже почти неделю и уехали только в воскресенье. Когда поздно ночью Филип вошел в свое убогое жилище в Барнсе, решение было принято: он откажется от бухгалтерского диплома и уедет в Париж учиться живописи; однако, боясь, что его сочтут сумасбродом, он решил остаться в конторе до конца первого года.
В середине августа ему полагался отпуск; уезжая, он заявит Герберту Картеру, что не намерен возвращаться.
Но, хотя Филип и заставлял себя каждый день ходить в контору, он не мог даже сделать вид, будто работа его интересует.
Мысли его были заняты будущим.
Во второй половине июля дел стало гораздо меньше, и он часто уходил из конторы под тем предлогом, что ему надо посещать лекции для сдачи первых экзаменов.
Все свободное время он проводил в Национальной галерее.
Он зачитывался книгами об искусстве и о Париже.
Рескина он изучил досконально.
Прочел он и жизнеописания итальянских художников, написанные Вазари.
Ему нравилась биография Корреджо, и он видел себя стоящим перед огромным полотном и произносящим, подобно итальянцу: «Anch'io son'pittore!»[*40]
Теперь в душе его не было никаких сомнений: он поверил, что у него есть задатки большого художника.
— В конце концов могу же я попытаться,— говорил он себе.— Самое важное в жизни — это уметь рисковать.
Наконец настала середина августа.
Мистер Картер проводил свой месячный отпуск в Шотландии, и контору возглавлял управляющий.
Со времени их поездки в Париж мистер Гудуорти, казалось, благоволил к Филипу, и теперь, когда свобода была так близка, юноша мог относиться к этому забавному человеку терпимо.
— Завтра уезжаете в отпуск, Кэри? — спросил тот однажды вечером.
Весь день Филип твердил себе, что сегодня наконец он последний раз сидит в этой ненавистной конторе.
— Да, год моего учения пришел к концу.
— К сожалению, вам трудно похвастаться успехами.
Мистер Картер очень вами недоволен.
— Но не так, как я недоволен мистером Картером,— весело возразил ему Филип.
— Вам не пристало так говорить, Кэри.
— Я больше не вернусь сюда.
У нас была договоренность, что, если бухгалтерия мне не понравится, мистер Картер через год вернет мне половину денег, внесенных за обучение, и я смогу все это бросить.
— А ваше решение не слишком ли опрометчиво?
— За десять месяцев я все это возненавидел. Возненавидел работу, возненавидел контору, возненавидел Лондон.
Лучше подметать улицы, чем тянуть эту лямку.
— Да уж что говорить — не больно-то вы годитесь для нашей профессии.
— Прощайте,— протянул ему руку Филип.— Я хочу поблагодарить вас за вашу доброту.
Простите, если я причинял вам неприятности.
Но я чуть ли не с самого начала понял, что дело это не по мне.