И расчертить бумагу.
Она быстро показала ему, как взяться за дело.
Филипу понравилось ее серьезное отношение к занятиям, но его отталкивало, что она так некрасива.
Он был благодарен ей за помощь и снова принялся за работу.
В это время в студии прибавилось народу (главным образом мужчин, потому что женщины всегда приходили первыми), и для начала сезона учеников набралось довольно много.
Вскоре в комнату вошел молодой человек с жидкими черными волосами, громадным носом и длинным лицом, в котором было что-то лошадиное.
Он сел по другую руку от Филипа и кивнул издали мисс Прайс.
— Как вы сегодня поздно,— сказала она.— Только что встали?
— День уж очень славный. Захотелось полежать в постели и помечтать о том, как хорошо на улице.
Филип засмеялся, но мисс Прайс отнеслась к словам его соседа совершенно серьезно.
— Странно. По-моему, куда разумнее было бы выйти и погулять на воздухе.
— Путь юмориста усеян терниями,— сказал молодой человек, даже не улыбнувшись.
Ему, видимо, не хотелось работать.
Поглядев на свой холст — он писал маслом и вчера уже набросал фигуру натурщицы,— сосед повернулся к Филипу:
— Только что из Англии?
— Да.
— А как вы попали в «Амитрано»?
— Это — единственная школа, о которой я узнал.
— Надеюсь, у вас нет иллюзии, будто здесь вас могут научить чему-нибудь полезному?
— Но это лучшая школа в Париже,— сказала мисс Прайс.— Тут к искусству относятся серьезно.
— А кто сказал, что к искусству надо относиться серьезно? — спросил молодой человек и, так как мисс Прайс презрительно передернула плечами, добавил: — Дело в том, что всякая школа плоха.
Она по самой своей природе академична.
Эта школа не так вредна, как другие, потому что учат здесь хуже чем где бы то ни было.
А раз вы ничему не можете научиться...
— Тогда зачем же вы сюда ходите? — прервал его Филип.
— «Я знаю более прямую дорогу, но не иду по ней».
Мисс Прайс — женщина образованная, она скажет, как это по-латыни.
— Прошу вас не впутывать меня в ваши разговоры, мистер Клаттон,— отрезала Прайс.
— Единственный способ научиться писать,— продолжал он невозмутимо,— это снять мастерскую, взять натурщицу и выбиваться в люди самому.
— Разве это так трудно? — спросил Филип.
— На это нужны деньги.
Он принялся рисовать, и Филип стал его искоса разглядывать.
Клаттон был высок и отчаянно худ; его крупные кости словно торчали из тела; острые локти, казалось, вот-вот прорвут рукава ветхого пиджака.
Брюки внизу обтрепались, а на каждом из башмаков красовалась грубая заплата.
Мисс Прайс встала и подошла к мольберту Филипа.
— Если мистер Клаттон хотя минуту помолчит, я вам немножко помогу.
— Мисс Прайс не любит меня за то, что у меня есть чувство юмора,— сказал Клаттон, задумчиво рассматривая свой холст.— Но ненавидит она меня за то, что я — гений.
Он произнес эти слова с такой важностью, а лицо его, на котором выделялся огромный уродливый нос, было так комично, что Филип расхохотался. Однако мисс Прайс побагровела от злости.
— Только вы один и подозреваете себя в гениальности.
— Один я хоть в какой-то мере и могу об этом судить.
Мисс Прайс стала разбирать работу Филипа.
Она бойко рассуждала об анатомии, композиции, планах, линиях, а также о многом другом, чего Филип не понял.
Мисс Прайс посещала студию уже очень давно и знала, какие требования мастера предъявляют к ученикам; но, хотя она и могла показать, в чем ошибки Филипа, подсказать ему, как их исправить, она не умела.
— Я страшно вам благодарен за то, что вы так со мной возитесь,— сказал ей Филип.
— Чепуха,— ответила она, покраснев от смущения.— Вы или другой — какая разница! И мне помогали, когда я начинала учиться.
— Мисс Прайс желает подчеркнуть, что она делится с вами своими познаниями только из чувства долга, а отнюдь не ради ваших прекрасных глаз,— пояснил Клаттон.
Мисс Прайс кинула на него разъяренный взгляд и вернулась к своему наброску.
Часы пробили двенадцать, и натурщица, с облегчением вздохнув, спустилась с помоста.
Мисс Прайс собрала свое имущество.
— Кое-кто из наших ходит обедать к «Гравье»,— сказала она Филипу, посмотрев на Клаттона.— Лично я ем дома.