— Нет, кажется, не говорил.
— Знаете, а он ведь ничтожество.
Он думает, что он гений! Но это неправда.
Во-первых, он лентяй.
А гений — это беспредельная способность трудиться.
Единственный путь — работать не покладая рук.
И, если ты всерьез решил чего-то достигнуть, ты своего добьешься.
Она говорила со страстной настойчивостью, в которой звучала какая-то сила.
На ней была матросская шляпка из черной соломки, белая блузка не первой свежести и коричневая юбка.
Руки без перчаток нуждались в мыле и щетке.
Вид у нее был такой неприглядный, что Филип пожалел: зачем он с ней заговорил?
Да и трудно было понять, хочет она, чтобы он остался или ушел.
— Для вас я сделаю все, что смогу,— сказала она вдруг без какой бы то ни было связи с предыдущим разговором.— Я ведь знаю, как это трудно.
— Большое спасибо,— ответил Филип. И, помолчав немножко, добавил: — Давайте выпьем где-нибудь чаю.
Она метнула на него взгляд и залилась краской.
Когда она краснела, ее одутловатое лицо покрывалось некрасивыми пятнами и становилось похоже на мятую землянику со сливками.
— Нет, спасибо.
Очень мне нужен ваш чай!
Я только что обедала.
— Да просто посидим в кафе,— сказал Филип.— Скоротаем время.
— Если время вам в тягость, зачем вы принуждаете себя со мной сидеть?
Я ничуть не огорчусь, если останусь одна.
В эту минуту мимо них прошли два молодых человека в вельветовых куртках, широченных брюках и беретах.
Несмотря на молодость, оба были с бородой.
— Как по-вашему, они художники? — спросил Филип.— Можно подумать, что это ожившие герои «Жизни богемы».
— Это американцы,— презрительно сморщилась мисс Прайс.— Французы уж тридцать лет не носят ничего подобного, а вот американцы с Дальнего Запада, как приедут в Париж, нарядятся в такие костюмы и бегут к фотографу.
Вот и все, что у них есть общего с искусством!
Но им-то что, у них много денег!
Филипу нравилась смелая живописность костюма американцев, ему казалось, что она свидетельствует о романтическом взгляде на жизнь.
Мисс Прайс осведомилась, который час.
— Мне пора в студию,— сказала она.— А вы придете на эскизы?
Филип не знал, о чем она говорит, и мисс Прайс объяснила, что по вечерам от пяти до шести в студии сидела натурщица и каждый, кто хотел, мог прийти и рисовать, заплатив пятьдесят сантимов.
Ежедневно у них другая модель, и эти уроки очень полезны.
— Думаю, что вам еще рано,— сказала она.— Надо сперва немножко подучиться.
— А почему бы не попробовать?
Все равно мне нечего делать.
Они встали и пошли в студию.
Мисс Прайс держала себя так, что Филип не мог понять, надо ему идти с ней или она предпочитает побыть одна.
Он остался из чистого смущения, не зная, как от нее уйти, но она не пожелала с ним разговаривать и на вопросы отвечала крайне нелюбезно.
У дверей студии стоял человек с большим блюдом, куда каждый входящий клал свои полфранка.
В студии было более людно, чем утром, но теперь здесь стало меньше англичан и американцев, да и женщин как будто бы тоже поубавилось.
Филипу показалось, что эта публика больше соответствует тому, что он ожидал здесь встретить.
В комнате было жарко, скоро стало нечем дышать.
На этот раз позировал старик с огромной седой бородой, и Филип старался выполнить то, чему успел научиться утром, но дело шло у него неважно; он понял, что рисует гораздо хуже, чем предполагал.
Он с завистью поглядывал на эскизы своих соседей и думал, что вряд ли когда-нибудь сумеет так мастерски владеть углем.
Час прошел незаметно.
Не желая навязывать свое общество мисс Прайс, он сел от нее поодаль, но в конце урока, когда он шел мимо нее к выходу, она коротко спросила, каковы его успехи.
— Да не слишком хороши,— улыбнулся он.
— Если бы вы удостоили меня вашим обществом и сели поближе, я могла бы вам кое-что подсказать.
Но вы, видно, зазнаетесь.