— Да совсем наоборот!
Я боялся быть вам в тягость.
— Когда вы мне будете в тягость, я не постесняюсь вам об этом сказать.
Филип понял, что, несмотря на грубоватый тон, она готова оказать ему помощь.
— Тогда я завтра просто не отстану от вас.
— Ну что ж,— сказала она.
Филип вышел, раздумывая, чем бы ему заняться до ужина.
Ему захотелось отведать что-нибудь чисто парижское.
Absinthe![*43] Конечно, вот что надо бы попробовать. Филип медленно побрел к вокзалу, сел за столик одного из кафе и заказал абсент.
Пил он через силу, но зато с чувством удовлетворения.
Вкус ему показался противным, но действие оказалось великолепным: каждой клеткой своего существа Филип ощущал себя настоящим художником, а так как пил он на пустой желудок, настроение стало у него просто радужным.
Глядя на прохожих, он чувствовал, что все люди — его братья.
Он был счастлив.
Когда Филип пришел к «Гравье», столик, за которым сидел Клаттон, был занят, но художник, увидев, как Филип, хромая, идет по проходу, подозвал его к себе.
Соседи потеснились и освободили для Филипа место.
Подали ужин: тарелку супа, мясо, фрукты, сыр и полбутылки вина, но Филип не обращал внимания на то, что ест: он больше разглядывал людей, сидевших за столиком.
Тут опять был Фланаган — низенький, курносый молодой американец с открытым лицом и смеющимся ртом.
На нем были длинная куртка из довольно пестрой ткани, синее кашне и матерчатая кепка странного фасона.
В ту пору в Латинском квартале царил импрессионизм, но его победа над старой школой была еще совсем недавней, и Каролюса-Дюрана, Бугеро и иже с ними до сих пор противопоставляли Мане, Моне и Дега.
Восхищаться этими художниками было до сих пор признаком изысканного вкуса.
Влияние Уистлера на англичан и его соплеменников было очень сильно, а люди сведущие коллекционировали японские гравюры.
К старым мастерам предъявляли новые требования.
То поклонение, которым веками был окружен Рафаэль, теперь вызывало у передовых молодых людей только издевку.
Они с легкостью променяли бы все его полотна на портрет Филиппа IV работы Веласкеса, висевший в Национальной галерее.
Вокруг Филипа загорелся горячий спор об искусстве.
Напротив него сидел Лоусон, с которым он познакомился за завтраком.
Это был худой рыжий юноша с веснушками и ярко-зелеными глазами.
Как только Филип уселся за столик, он уставился на него и вдруг произнес:
— Рафаэль был сносным художником только тогда, когда писал чужие картины.
Он очень мил, когда пишет за Перуджино или Пинтуриккьо, но в картинах Рафаэля,— произнес он, презрительно пожимая плечами,— он всего-навсего Рафаэль.
Лоусон говорил так воинственно, что Филипа взяла оторопь, однако ему не пришлось возражать: в разговор нетерпеливо вмешался Фланаган.
— А ну его к дьяволу, это ваше искусство! — закричал он.— Давайте лучше наклюкаемся!
— Да вы ведь и вчера наклюкались, Фланаган,— сказал Лоусон.
— Это ничто по сравнению с тем, как намерен клюкнуть сегодня.
Какая глупость: приехать в Париж и думать все время только об искусстве.— Он говорил с резким американским акцентом.— О господи, как хорошо жить!
— Он выпрямился и стукнул кулаком по столу.— Говорю вам: к дьяволу ваше искусство!
— Вы это не только говорите, вы это повторяете с утомительной настойчивостью,— строго сказал ему Клаттон.
За столом сидел еще один американец.
Он был одет, как те франты, которых Филип видел днем в Люксембургском саду.
У него было красивое лицо — тонкое, аскетическое, с темными глазами; свое фантастическое одеяние он носил с дерзким видом морского пирата.
На голове у него росла целая копна волос, которые падали ему на глаза, он то и дело театрально откидывал голову назад, чтобы избавиться от назойливой пряди.
Он заговорил об «Олимпии» Мане, висевшей тогда в Люксембургском музее.
— Я простоял перед ней сегодня целый час, и вы мне поверьте, картина совсем не так хороша.
Лоусон положил вилку и нож.
Его зеленые глаза метали молнии, он задыхался от гнева, но видно было, что он старается сохранить спокойствие.
— Любопытно выслушать мнение дикаря,— сказал он.— Может, вы объясните, чем картина нехороша?
Не успел американец ответить, как кто-то другой закричал с жаром:
— Вы смеете утверждать, будто картина нехороша? Да ведь тело-то как написано!
— Я против этого не спорю.
Я считаю, что правая грудь написана отлично.