Как там крикет?
Неожиданный вопрос смутил Филипа.
— Кроншоу помнит все рекорды первоклассных игроков в крикет за последние двадцать лет,— улыбаясь, сказал Лоусон.
Француз перешел к другому столику, где сидели его друзья, и Кроншоу, лениво выговаривая слова, что тоже было одной из его особенностей, стал рассуждать о сравнительных достоинствах Кента и Ланкашира.
Он рассказал о последнем матче на первенство Англии, который видел, и описал течение игры у каждых ворот.
— Единственное, чего мне недостает в Париже,— сказал он, допивая пиво,— тут не увидишь игры в крикет.
Филип был разочарован, а Лоусон, которого одолевало законное желание показать одну из знаменитостей Латинского квартала во всей его красе, терял терпение.
Кроншоу в этот вечер никак не мог расшевелиться, хотя стопка блюдечек свидетельствовала о том, что он честно старается напиться.
Клаттон весело наблюдал за этой сценой.
Повышенный интерес Кроншоу к крикету ему казался просто кокетством: поэт любил мучить людей, разговаривая с ними о том, что им было явно неинтересно. Клаттон задал вопрос:
— Вы видели в последнее время Малларме?
Кроншоу медленно перевел на него взгляд, словно обдумывая то, что у него спросили, и, прежде чем ответить, постучал блюдечком по мрамору столика.
— Принесите мне бутылку виски,— приказал он и снова обратился к Филипу: — У меня здесь своя бутылка виски.
Не могу себе позволить платить по пятьдесят сантимов за несколько капель.
Официант принес бутылку, и Кроншоу поглядел ее на свет.
— Отпили.
Официант, кто брал мое виски?
— Mais personne, Monsieur Cronshaw[*46].
— Я вчера сделал на ней отметку. Смотрите.
— Мосье сделал отметку, но после этого он пил еще и еще.
Мосье зря тратит время, делая отметки, если он ведет себя таким образом.
Официант был парень веселый и давно знал Кроншоу.
Тот молча уставился на него.
— Если вы дадите мне честное слово дворянина и джентльмена, что никто, кроме меня, не пил моего виски, я приму ваши заверения.
Подобная фраза, переведенная дословно на самый примитивный французский язык, прозвучала очень комично, и женщина за стойкой не удержалась от смеха.
— Il est implayable![*47] — пробормотала она.
Услышав эти слова, Кроншоу бросил на нее масленый взгляд — женщина была толстая, пожилая, добропорядочная — и важно послал ей воздушный поцелуй.
Она только пожала плечами.
— Не бойтесь меня, мадам,— сказал он с тяжеловесной попыткой сострить.— Я вышел из того возраста, когда мужчина отдается из признательности и падок на сорокапятилетних.
Он налил себе виски с содовой, не торопясь выпил и вытер рот тыльной стороной руки.
— Он говорил превосходно.
Лоусон и Клаттон поняли, что речь идет о Малларме.
Кроншоу часто посещал его вторники: поэт принимал литераторов и художников, беседуя с тонким красноречием на любую предложенную ему тему.
По-видимому, Кроншоу недавно у него был.
— Он говорил превосходно, но говорил чепуху.
Он высказывался об искусстве так, словно это самая важная вещь на свете.
— Если это не так, кому же мы нужны?
— Кому вы нужны, мне не известно.
И меня не касается.
А искусство — это роскошь.
Главное для людей — это инстинкты самосохранения и продолжения рода.
И только тогда, когда эти инстинкты удовлетворены, человек разрешает себе развлекаться с помощью писателей, художников и поэтов.
Кроншоу замолчал, чтобы отпить еще глоток.
Вот уже двадцать лет, как он не мог решить вопрос: любит он алкоголь за то, что он развязывает ему язык, или же любит беседу за то, что она вызывает у него жажду.
Потом он заявил:
— Вчера я написал стихотворение.
И, не дожидаясь, чтобы его попросили, стал медленно читать стихи, отбивая ритм вытянутым указательным пальцем.
Стихотворение, возможно, было прекрасное, но в эту минуту в кафе вошла молодая женщина.
Губы у нее были яркие, а в огненном румянце на щеках нельзя было обвинить простушку природу; ресницы и брови были подведены черным карандашом, а веки отважно выкрашены синей краской до самой переносицы.
Вид у дамы был неправдоподобный, но очень забавный.