Вдруг она повернулась к Филипу и бросила на него взгляд, пытаясь скрыть свою тревогу сердитой гримасой.
— Как по-вашему, хорошо? — спросила она, кивком показав на свой рисунок.
Филип встал и поглядел на ее работу.
Он поразился: у нее, видно, совсем не было глазомера — рисунок был совершенно лишен пропорций.
— Я хотел бы рисовать хоть наполовину так хорошо,— сказал он.
— Ну, это невозможно, вы только начинаете учиться, трудно было бы ожидать, чтобы вы рисовали так, как я, согласитесь!
Ведь я здесь уже два года.
Филип не мог понять Фанни Прайс; самомнение у нее было чудовищное.
Филип заметил, что в студии ее терпеть не могут. Да и неудивительно: она делала все, чтобы нажить себе врагов.
— Я жаловалась миссис Оттер на Фуане,— сказала она.— За последние две недели он ни разу не взглянул на мои рисунки.
А на миссис Оттер тратит полчаса только потому, что она massiere.
В конце концов, я плачу не меньше других и деньги у меня не фальшивые.
Не понимаю, почему я не могу претендовать на такое же внимание, как остальные!
Она снова взяла в руки уголь, но тут же положила его со стоном.
— Не могу больше!
Страшно волнуюсь.
Она поглядела на Фуане, который подходил к ним с миссис Оттер.
Робкая, бесцветная и всегда довольная собой, миссис Оттер шествовала с важным видом.
Фуане уселся возле мольберта маленькой, неряшливой англичанки, которую звали Рут Чэлис.
У нее были томные, но легко загоравшиеся красивые черные глаза, узкое лицо, аскетическое и чувственное в одно и то же время, кожа — как пожелтевшая слоновая кость, о которой под влиянием Берн-Джонса мечтали все молодые женщины, причастные к искусству.
Фуане, казалось, был благодушно настроен: он почти ничего не сказал, но, взяв уголь, быстрыми и уверенными штрихами показал мисс Чэлис ее ошибки.
Когда он поднялся со стула, англичанка сияла от удовольствия.
Фуане подошел к Клаттону; тут стал нервничать и Филип, хотя миссис Оттер и пообещала его выручить.
Фуане постоял секунду перед мольбертом Клаттона, молча покусывая большой палец, а потом рассеянно сплюнул за холст откушенный кусочек ногтя.
— Хорошая линия,— сказал он наконец, тыча большим пальцем в то, что ему понравилось.— Вы начинаете понимать, что такое рисунок.
Клаттон не ответил и посмотрел на мэтра со своим обычным безразличием к чужому мнению.
— У вас, пожалуй, есть крупицы таланта.
Миссис Оттер, недолюбливавшая Клаттона, надула губы.
Она не находила в его работе ничего примечательного.
Фуане сел и принялся объяснять технические приемы.
Миссис Оттер устала стоять, Клаттон молчал и только изредка кивал головой, а Фуане с удовлетворением чувствовал, что этот ученик соображает, о чем идет речь; большинство других слушало внимательно, но ничего не понимало.
Потом Фуане встал и подошел к Филипу.
— Он приехал всего два дня назад,— поспешила сообщить миссис Оттер.— Начинающий.
Никогда раньше не учился.
— Ca se voit[*53],— сказал мэтр.
Он прошел дальше, и миссис Оттер шепнула ему:
— Вот девушка, о которой я вам говорила.
Он поглядел на мисс Прайс, словно та была каким-то мерзким животным, и голос у него сразу стал скрипучим:
— Вы как будто считаете, что я не обращаю на вас достаточного внимания и даже жаловались massiere.
Ну что ж, покажите мне работу, которую вы хотели предложить моему вниманию.
Фанни Прайс побагровела.
Кровь, прилившая к нездоровой коже, окрасила ее в какой-то фиолетовый оттенок.
Она молча показала рисунок, над которым трудилась целую неделю.
Фуане присел рядом.
— Ну, что же вы желаете от меня услышать?
Хотите, чтобы я вас похвалил?
Не могу.
Хотите, чтобы я сказал, что это хорошо нарисовано?
Не могу.
Хотите, чтобы я нашел в этом какие-то достоинства?