— Не желаю слушать, что другие думают о моей работе,— говорил он.— Сам знаю, хороша она или плоха.
— Вы хотите сказать, что не желаете слушать дурных отзывов о своей работе,— сухо поправил его Клаттон.
После обеда Филип решил сходить в Люксембургский музей поглядеть картины и, проходя по саду, заметил Фанни Прайс на ее обычном месте.
Он был обижен, что она так грубо ответила на его попытку ее утешить, и сделал вид, будто не замечает ее.
Но она быстро встала и подошла к нему.
— Не желаете со мной знаться?
— Да нет, почему же...
Я подумал, что вам, наверно, не хочется ни с кем разговаривать.
— Куда вы идете?
— Решил поглядеть на Мане. Мне так много о нем говорили...
— Хотите, я пойду с вами?
Я ведь хорошо знаю Люксембургский музей.
Могу показать вам хорошие вещи.
Он понял, что, не решаясь извиниться прямо, она пытается его задобрить.
— Спасибо, вы очень любезны.
— Нечего соглашаться, если вы предпочитаете идти один,— сказала она недоверчиво.
— Пойдемте.
Они пошли в картинную галерею.
Там недавно развесили собрание Кайботта, и Филип впервые смог как следует посмотреть работы импрессионистов.
Раньше он имел возможность видеть их только в лавке Дюран-Рюэля на улице Лафит (торговец не в пример своим английским собратьям, которые держатся с художниками высокомерно, охотно показывал самым обтрепанным ученикам все, что им хотелось видеть) или у него дома, куда пускали по вторникам, и нетрудно было получить пригласительный билет; там вы могли увидеть самые знаменитые картины.
Мисс Прайс сразу же подвела Филипа к «Олимпии» Мане.
Филип смотрел на нее, онемев от неожиданности.
— Нравится? — спросила мисс Прайс.
— Не знаю,— беспомощно ответил он.
— Можете мне поверить — это лучшая вещь в галерее, не считая разве уистлеровского портрета матери.
Она дала ему время полюбоваться шедевром, а потом подвела к картине, изображавшей вокзал.
— Смотрите, это Моне,— сказала она.—
«Gare St.-Lazare»[*58].
— Но рельсы идут не параллельно! — воскликнул Филип.
— Ну и что же? — высокомерно спросила мисс Прайс.
Филип почувствовал себя пристыженным.
Фанни Прайс усвоила бойкий жаргон студий, и ей нетрудно было поразить Филипа своими познаниями.
Она стала объяснять ему достоинства и недостатки картины, поверхностно, но не без понимания показывая ему, какие задачи ставил себе художник и на что следует обратить внимание.
Она разглагольствовала, водя по воздуху большим пальцем, и Филип, для которого все, что она говорила, было ново, слушал ее с глубочайшим интересом, хоть и довольно растерянно.
До сих пор он преклонялся перед Уоттсом и Берн-Джонсом.
Приятные для глаз краски одного и вычурный рисунок другого совершенно удовлетворяли его эстетические потребности.
Расплывчатый идеализм, претензия на философское содержание в названиях картин соответствовали его представлениям о задачах искусства, которые он выработал прилежным изучением Рескина; однако тут было нечто совсем другое: в том, что он видел, отсутствовала какая бы то ни была моральная тема — созерцание таких произведений никому не помогло бы вести более чистую и возвышенную жизнь.
Филип был сбит с толку.
Наконец он вымолвил:
— Знаете, я просто падаю от усталости.
Кажется, я больше не в состоянии воспринимать что бы то ни было.
Давайте посидим на скамейке.
— Да, искусством лучше не объедаться,— сказала мисс Прайс.
Когда они вышли из музея, он горячо ее поблагодарил.
— Ерунда,— ответила она не слишком вежливо.— Мне это доставляет удовольствие, вот и все.
Завтра, если хотите, сходим в Лувр, а потом я сведу вас к Дюран-Рюэлю.
— Большое вам спасибо!
— Вы не считаете меня гадиной, как все остальные?
— Отнюдь нет,— улыбнулся он.
— Они напрасно думают, что им удастся заставить меня бросить студию, я буду ходить туда, пока сама не найду нужным уйти.