То, что произошло сегодня утром, подстроила Люси Оттер, уж я-то знаю!
Она меня терпеть не может.
И думает, что теперь я наверняка уберусь.
Ей, видно, очень хочется, чтобы я ушла.
Боится, что я про нее слишком много знаю.
Мисс Прайс рассказала ему длинную путаную повесть, из которой явствовало, что прозаичная, чинная, маленькая миссис Оттер была героиней скабрезных историй.
Потом она поведала ему подноготную Рут Чэлис — девушки, которую утром похвалил Фуане.
— Она путалась у нас в студии со всеми мужчинами подряд.
Проститутка, и больше ничего.
А какая грязнуха!
Целый месяц не мылась, знаю наверняка.
Филип слушал, испытывая мучительную неловкость.
До него доходили сплетни насчет мисс Чэлис; однако смешно было думать, что жившая с матерью миссис Оттер хоть в чем-нибудь погрешила против добродетели.
Женщина, которая шла с ним рядом и изливала потоки злобной клеветы, вызывала в нем ужас.
— Плевать мне на то, что они обо мне думают.
Я все равно буду учиться.
Я знаю, у меня есть талант.
Чувствую, что я художник.
Лучше умру, чем брошу живопись.
Да я и не первая, над кем смеялись в школе, а потом оказалось, что это и был настоящий гений.
Искусство — единственное, что мне дорого, и я с радостью отдам ему жизнь.
Все дело в упорстве и умении работать.
Она находила низкие побуждения в каждом, кто не разделял ее веры в себя.
Она ненавидела Клаттона.
Она уверяла Филипа, что приятель его нисколько не талантлив, он просто умеет пускать пыль в глаза, а вот найти правильную композицию не сможет, хоть умри!
А что касается Лоусона...
— Рыжий веснушчатый гаденыш!
Он так дрожит перед Фуане, что боится показать ему свои вещи.
А я вот не прячусь в кусты, правда?
Плевать мне на то, что говорит Фуане, я-то знаю: у меня настоящий талант.
Они дошли до улицы, на которой она жила, и Филип, расставшись с ней, вздохнул с облегчением.
ГЛАВА 44
И несмотря на это, когда в следующее воскресенье мисс Прайс предложила Филипу сводить его в Лувр, он согласился.
Она подвела его к «Моне Лизе».
Филип глядел на картину с безотчетным разочарованием, однако он столько раз перечитывал чеканную прозу Уолтера Патера, которая вдохнула новую красоту в эту самую знаменитую на свете картину, что многое помнил наизусть и повторил вслух мисс Прайс.
— Литературщина,— сказала она с презрением.— Лучше вам все это поскорее забыть.
Она показала ему полотна Рембрандта и произнесла по этому поводу все, что полагалось произнести.
Встав против «Христа с учениками в Эммаусе», она сказала:
— Когда вы почувствуете красоту этой картины, вы начнете разбираться в живописи.
Она показала ему «Одалиску» и «Ручей» Энгра.
Фанни Прайс была властным гидом, она не разрешала ему мешкать возле полотен, у которых ему хотелось постоять подольше, и требовала, чтобы он восхищался тем, чем восхищалась она сама.
Она относилась к своим занятиям живописью с такой потрясающей серьезностью, что, когда Филип, проходя по Большой галерее, остановился у окна, выходящего на Тюильри, где все было мирно, солнечно и ясно, словно на картинах Рафаэля, и воскликнул:
«Взгляните, какая прелесть!
Давайте постоим хоть минутку»,— она ответила с полным равнодушием:
«Да, ничего.
Но мы ведь пришли смотреть картины».
Легкий, дразнящий осенний воздух веселил сердце Филипа, и, когда около полудня они вышли в огромный двор Лувра, ему захотелось воскликнуть, как Фланагану: «К чертям ваше искусство!»
— Послушайте, давайте зайдем в какой-нибудь ресторанчик на Бульмише[*59] и перекусим,— предложил он своей спутнице.
Мисс Прайс посмотрела на него с подозрением.
— У меня есть обед дома.