Ты ведь знаешь, что пес никогда ни к кому так не ластится.
А потом, ты обратил внимание как он лаял?
Он просто был вне себя от радости.
А отчего?
Ну, разумеется, оттого, что нашел мистера Миллера.
Бицепсы Уолта перестали напрягаться. Даже плечи его безнадежно опустились.
— Ты, кажется, права, Медж, — сказал он.
— Волк наш не Волк, а Бурый, и, должно быть, он действительно принадлежит мистеру Миллеру.
— Может быть, мистер Миллер согласится продать его? — сказала она.
— Мы могли бы его купить.
Скифф Миллер покачал головой, но уже совсем не воинственно, а скорей участливо, мгновенно отвечая великодушием на великодушие.
— У меня пять собак было, — сказал он, пытаясь, по-видимому, как-то смягчить свой отказ, — этот ходил вожаком.
Это была самая лучшая упряжка на всю Аляску.
Никто меня не мог обогнать.
В тысяча восемьсот девяносто пятом году мне давали за них пять тысяч чистоганом, да я не взял.
Правда, тогда собаки были в цене. Но не только потому мне такие бешеные деньги предлагали, а уж очень хороша была упряжка.
А Бурый был лучше всех.
В ту же зиму мне за него давали тысячу двести — я не взял. Тогда не продал и теперь не продам.
Я, видите ли, очень дорожу этим псом.
Три года его разыскиваю.
Прямо и сказать не могу, до чего я огорчился, когда его у меня свели, и не то что из-за цены, а просто… привязался к нему, как дурак, простите за выражение.
Я и сейчас просто глазам своим не поверил, когда его увидал.
Подумал, уж не мерещится ли мне.
Прямо как-то не верится такому счастью.
Ведь я его сам вынянчил.
Спать его укладывал, кутал, как ребенка.
Мать у него издохла, так я его сгущенным молоком выкормил — два доллара банка. Себе-то я этого не мог позволить: черный кофе пил.
Он никогда никакой матери не знал, кроме меня.
Бывало, все у меня палец сосет, постреленок. Вот этот самый палец.
— Скифф Миллер так разволновался, что уже не мог говорить связно, а только вытянул вперед указательный палец и прерывистым голосом повторил: — Вот этот самый палец,
— словно это было неоспоримым доказательством его права собственности на собаку.
Потом он совсем замолчал, глядя на свой вытянутый палец. И тут заговорила Медж.
— А собака? — сказала она.
— О собаке-то вы не думаете?
Скифф Миллер недоуменно взглянул на нее.
— Ну, скажите, разве вы подумали о ней? — повторила Медж.
— Не понимаю, к чему вы клоните.
— А ведь она, может быть, тоже имеет некоторое право выбирать, — продолжала Медж.
— Может быть, у нее тоже есть свои привязанности и свои желания.
Вы с этим не считаетесь.
Вы не даете ей выбрать самой.
Вам и в голову не пришло, что, может быть, Калифорния нравится ей больше Аляски.
Вы считаетесь только с тем, что вам самому хочется.
Вы с ней обращаетесь так, будто это мешок картофеля или охапка сена, а не живое существо.
Миллеру эта точка зрения была, по-видимому, внове. Он с сосредоточенным видом стал обдумывать так неожиданно вставший перед ним вопрос.
Медж сейчас же постаралась воспользоваться его нерешительностью.
— Если вы в самом деле ее любите, то ее счастье должно быть и вашим счастьем, — настаивала она.
Скифф Миллер продолжал размышлять про себя, а Медж бросила торжествующий взгляд на мужа и прочла в его глазах горячее одобрение.
— То есть вы что же это думаете? — неожиданно спросил пришелец из Клондайка.
Теперь Медж, в свою очередь, поглядела на него с полным недоумением.