— Что вы хотите сказать? — спросила она.
— Так вы что ж, думаете, что Бурому захочется остаться здесь, в Калифорнии?
Она уверенно кивнула в ответ:
— Убеждена в этом.
Скифф Миллер снова принялся рассуждать сам с собой, на этот раз уже вслух. Время от времени он испытующе поглядывал на предмет своих размышлений.
— Он был работяга, каких мало.
Сколько он для меня трудился!
Никогда не отлынивал от работы. И еще тем он был хорош, что умел сколотить свежую упряжку так, что она работала на первый сорт.
А уж голова у него!
Все понимает, только что не говорит.
Что ни скажешь ему, все поймет.
Вот посмотрите-ка на него сейчас: он прекрасно понимает, что мы говорим о нем.
Пес лежал у ног Скиффа Миллера, опустив голову на лапы, настороженно подняв уши и быстро переводя внимательный взгляд с одного из говоривших на другого.
— Он еще может поработать.
Как следует может поработать.
И не один год.
И ведь я люблю его, крепко люблю, черт возьми!
После этого Скифф Миллер еще раза два раскрыл рот, но так и закрыл его, ничего не сказав.
Наконец он выговорил:
— Вот что. Я вам сейчас скажу, что я сделаю.
Ваши слова, мэм, действительно имеют… как бы это сказать… некоторый смысл.
Пес потрудился на своем веку, много потрудился. Может быть, он и впрямь заработал себе спокойное житье и теперь имеет полное право выбирать.
Во всяком случае, мы ему дадим решить самому.
Как он сам захочет, так пусть и будет.
Вы оставайтесь и сидите здесь, как сидели, а я распрощаюсь с вами и пойду как ни в чем не бывало.
Ежели он захочет, может остаться с вами.
А захочет, может идти со мной.
Я его звать не буду. Но и вы тоже не зовите.
Вдруг он подозрительно глянул на Медж и добавил:
— Только уж, чур, играть по-честному!
Не уговаривать его, когда я спиной повернусь…
— Мы будем играть честно… — начала было Медж. Но Скифф Миллер прервал ее уверения:
— Знаю я эти женские повадки!
Сердце у женщин мягкое, и стоит его задеть, они способны любую карту передернуть, на любую хитрость пойти и врать будут, как черти… Прошу прощения, мэм, я ведь это вообще насчет женского пола говорю.
— Не знаю, как и благодарить вас… — начала дрожащим голосом Медж.
— Еще неизвестно, есть ли вам за что меня благодарить, — отрезал Миллер.
— Ведь Бурый еще не решил.
Я думаю, вы не станете возражать, если я пойду медленно.
Это ведь будет только справедливо, потому что через каких-нибудь сто шагов меня уже не будет видно. Медж согласилась.
— Обещаю вам честно, — добавила она, — мы ничего не будем делать, чтобы повлиять на него.
— Ну, так теперь, значит, я ухожу, — сказал Скифф Миллер тоном человека, который уже распрощался и уходит.
Уловив перемену в его голосе, Волк быстро поднял голову и стремительно вскочил на ноги, когда увидел, что Медж и Миллер, прощаясь, пожимают друг другу руки.
Он поднялся на задние лапы и, упершись передними в Медж, стал лизать руку Скиффа Миллера.
Когда же Скифф протянул руку Уолту, Волк снова повторил то же самое: уперся передними лапами в Уолта и лизал руки им обоим.
— Да, сказать по правде, невесело обернулась для меня эта прогулочка, — заметил Скифф Миллер и медленно пошел прочь по тропинке.
Он успел отойти шагов на двадцать. Волк, не двигаясь, глядел ему вслед, напряженно застыв, словно ждал, что человек вот-вот повернется и пойдет обратно.
Вдруг он с глухим жалобным визгом стремительно бросился за Миллером, нагнал его, любовно и бережно схватил за руку и мягко попытался остановить.
Увидев, что это ему не удается, Волк бросился обратно к сидевшему на пне Уолту Ирвину, схватил его за рукав и тоже безуспешно пытался увлечь его вслед за удаляющимся человеком.
Смятение Волка явно возрастало.
Ему хотелось быть и там и здесь, в двух местах одновременно, и с прежним своим хозяином и с новым, а расстояние между ними неуклонно увеличивалось.