Тэннер.
Если я стану говорить Энн правду в лицо, исходя из ее же морального кодекса, — всякий назовет меня скотиной.
Начать хотя бы с того, что слова Энн не всегда соответствуют истине.
Миссис Уайтфилд.
Как приятно, что хоть кто-то не считает ее ангелом!
Тэннер.
Короче говоря, — как сказал бы муж, если б его довели до того, что он бы решился рот раскрыть, — она лгунья.
А если она по уши влюбила в себя Тави без всякого намерения выйти за него замуж, значит она кокетка, — следуя традиционному определению кокетки как женщины, возбуждающей страсть, которую она не намерена удовлетворить.
А раз она довела вас до такого состояния, что вы готовы принести меня в жертву ради одного лишь удовольствия слышать, как я в лицо назову ее лгуньей, я могу заключить, что она еще и тиран.
Мужчин она не может так открыто тиранить, как женщин; поэтому она без зазрения совести пускает в ход все свои чары, чтобы добиться того, что ей нужно.
А уж это граничит с чем-то таким, чему я не подберу приличного названия.
Миссис Уайтфилд (с кроткой укоризной). От кого же можно требовать совершенства, Джек?
Тэннер.
Я и не требую.
А вот Энн требует, и это меня возмущает.
Я отлично знаю, что лживость, кокетство, тиранство и тому подобное — все это такие ходячие обвинения, которые можно предъявить любому из нас.
Все мы лжем, все мы по мере сил и возможности тираним своих близких, все мы ищем поклонения, не утруждая себя старанием заслужить его, все мы стараемся извлечь наибольшую выгоду из своих чар, если они у нас имеются.
Согласись Энн с этим, все было бы хорошо.
Но она никогда не согласится.
Если у нее будут дети, она не лишит себя удовольствия шлепать их за каждую сказанную ложь.
Если она заметит, что другая женщина строит мне глазки, она откажется водить знакомство с кокеткой.
Она сама всегда будет поступать так, как ей хочется, а от всех прочих требовать, чтобы они поступали так, как предписывает условный кодекс.
Короче говоря, я могу простить ей все, кроме ее отвратительного лицемерия.
Это выше моих сил.
Миссис Уайтфилд (в упоении прислушиваясь к своему собственному мнению, изложенному столь красноречиво). Да, да, она именно лицемерка!
Именно, именно!
Тэннер.
Зачем же вы хотите, чтоб я на ней женился?
Миссис Уайтфилд (ворчливо). Ну вот, пожалуйста! Теперь я виновата!
Да мне и в голову это не приходило, пока Тави не сказал мне с ее слов, будто я этого хочу.
Но вы же знаете, я очень люблю Тави, он для меня все равно что сын родной; и мне вовсе не хочется, чтоб его скрутили и сделали несчастным на всю жизнь.
Тэннер.
Тогда как я, по-видимому, в счет не иду.
Миссис Уайтфилд.
О, вы — совсем другое дело. Вы сами можете постоять за себя.
Вы еще ее проучите.
И потом надо же ей за кого-нибудь выйти.
Тэннер.
Ага! Вот он, жизненный инстинкт!
Вы ее ненавидите, но вы чувствуете себя обязанной выдать ее замуж!
Миссис Уайтфилд (встает в возмущении). Что вы сказали? Я ненавижу родную дочь?
Неужели вы считаете меня такой злой и бесчеловечной только потому, что я замечаю ее недостатки?
Тэннер (цинично). Так, значит, вы ее любите?
Миссис Уайтфилд.
Что за вопрос! Конечно, люблю.
Какой вы странный, Джек.
Разве можно не любить свою плоть и кровь?
Тэннер.
Да, может быть, такие рассуждения избавляют от лишних неприятностей.
Но я лично подозреваю, что законы против кровосмесительства основаны на естественном чувстве отвращения. (Встает.)