Какой чуткий!
Как вы все хорошо понимаете!
Октавиус сияет.
Тэннер.
Так, так, потуже кольца!
Ведь ты ее любишь, Тави, правда?
Октавиус.
Она это знает.
Энн.
Тсс, Тави! Как вам не стыдно!
Тэннер.
Ничего, я разрешаю.
Я же ваш опекун, если не ошибаюсь. Ну вот, я вас на часок оставляю на попечении Тави. Я еду прокатиться на машине.
Энн.
Нет, Джек.
Мне нужно поговорить с вами относительно Роды.
Рикки, милый, ступайте в дом и займите своего американского приятеля.
Маме некогда возиться с ним так рано; она еще занята по хозяйству.
Октавиус.
Лечу, Энн, дорогая. (Целует ей руку.)
Энн (нежно). Рикки-Тикки-Тави!
Он смотрит на нее, выразительно краснея, потом убегает.
Тэннер (резко). Вот что, Энн.
На этот раз вы попались. И не будь Тави влюблен в вас без всякой надежды на спасение, он бы сразу увидел, какая вы неисправимая лгунья.
Энн.
Вы не так поняли, Джек.
У меня просто не хватило смелости сказать Тави правду.
Тэннер.
Ну конечно. Вот когда нужно солгать — у вас смелости хоть отбавляй.
Что вы там наговорили Роде о моей безнравственности и о том, будто ей опасно со мной встречаться?
Как она теперь может ко мне по-человечески относиться после того, что вы отравили ее душу всякими гнусностями?
Энн.
Джек, я знаю, вы не способны на что-нибудь дурное…
Тэннер.
Зачем же вы ей налгали?
Энн.
Пришлось.
Тэннер.
Пришлось?
Энн.
Мама меня заставила.
Тэннер (сверкнув глазами). Ха!
Как это я сразу не догадался?
Мама!
Всегда мама!
Энн.
Все дело в вашей ужасной книге.
Вы ведь знаете, какая мама робкая.
А робкие женщины очень считаются с условностями; если нам не считаться с условностями, Джек, мы всегда будем наталкиваться на самое жестокое, самое грубое непонимание.
Даже вы, мужчины, не можете прямо говорить все, что вы думаете, без риска, что вас не так поймут и очернят. Да, я признаю, я вынуждена была очернить вас.