Вы мой опекун; вы заменяете мне отца по его собственной воле.
Никто нас не осудит, если мы вместе отправимся путешествовать.
Чудесно! Большое спасибо, Джек!
Я еду.
Тэннер (потрясенный). Вы едете?!!
Энн.
Конечно.
Тэннер.
Но… (Осекся, растерявшись; потом продолжает в беспомощной попытке протестовать.) Послушайте, Энн, если тут нет ничего дурного, это же теряет всякий смысл!
Энн.
Какой вы чудак!
Можно подумать, что вы хотите меня скомпрометировать.
Тэннер.
Да, хочу. В этом весь смысл моего предложения.
Энн.
Вы говорите совершенный вздор и сами это знаете.
Вы никогда не сделаете ничего мне во вред.
Тэннер.
Что ж, если не хотите быть скомпрометированной, оставайтесь дома.
Энн (скромно и серьезно). Нет, раз вы этого хотите, Джек, я поеду.
Вы мой опекун; и, мне кажется, нам нужно почаще видеться и получше узнать друг друга. (С признательностью.) Так мило, так заботливо с вашей стороны, Джек, что вы предложили мне эту замечательную прогулку, особенно после того, что я говорила насчет Роды.
Право же, вы очень хороший, гораздо лучше, чем вы сами думаете.
Когда мы выезжаем?
Тэннер.
Но…
Разговор прерывается появлением миссис Уайтфилд.
Рядом с ней идет американский гость; сзади следуют Рэмсден и Октавиус.
Гектор Мэлоун — американец из восточных штатов, но он нисколько не стыдится своей национальности.
Этим он снискал себе благосклонность английского светского общества, где на него смотрят, как на молодого человека, у которого хватает мужества сознаваться в явно невыгодном для него обстоятельстве, не пытаясь скрыть его или смягчить.
Все решили, что он не должен страдать за то, в чем он явно не виноват, и считают своим долгом быть с ним особенно любезными.
Его рыцарское обращение с женщинами и высокоразвитое нравственное чувство — черты необычные и необъяснимые — вызывают в них легкую досаду; и хотя, попривыкнув, они стали находить забавным его непринужденный юмор (который на первых порах немало их озадачивал), им все же пришлось дать ему понять, что не следует рассказывать в обществе анекдоты, если только они не носят характера личной сплетни, а также, что красноречие принадлежит к разряду достоинств, уместных на более низкой ступени цивилизации, чем та, с которой он теперь соприкоснулся.
В этом Гектор пока не совсем убежден: он все еще находит, что англичане склонны ставить себе в заслугу нелепые предрассудки и выдавать различные свои природные несовершенства за признаки хорошего воспитания.
Английский характер, на его взгляд, страдает отсутствием облагораживающего пафоса (который он называет высокими чувствами), английские нравы свидетельствуют о недостатке уважения к женщине, английская речь допускает вольности, которые порой переходят в непозволительную грубость выражений, а светское времяпровождение не мешало бы оживить играми, рассказами или иными развлечениями. И он отнюдь не склонен перенимать чужие слабости после того, как столько трудов положил на овладение высотами изысканной культуры, прежде чем отправиться за океан.
Ему пришлось убедиться, что англичане либо совершенно равнодушны к этой культуре — как и ко всякой культуре вообще, — либо вежливо обходят ее. По сути же дела культура Гектора представляет не что иное, как некий экстракт из нашего литературного экспорта примерно тридцатилетней давности, который он теперь реимпортировал к нам и готов при первом удобном случае распаковать и обрушить на голову английской литературы, науки и искусства.
Смятение, в которое подобные атаки повергают англичан, поддерживает его уверенность в том, что он помогает культурному воспитанию этой отсталой нации.
Застав несколько человек за мирной беседой об Анатоле Франсе и Ницше, он сокрушает их Мэтью Арнольдом[134], «Автократом за обеденным столом» и даже Маколеем; и будучи глубоко религиозным в душе, он при споре о моральных проблемах сначала своей шумливой нечестивостью заставляет опрометчивого собеседника отказаться от аргументов популярного богословия, а потом ошарашивает его неожиданным вопросом: не ясно ли, что именно эти жизненные идеалы имел в виду всемогущий творец, создавая честных мужчин и целомудренных женщин?
Оттого, что подкупающая свежесть натуры сочетается в нем с невообразимой ветхостью культурного багажа, очень трудно решить: стоит ли с ним знаться, — общество его, без всякого сомнения, приятно, но в разговоре с ним ничего нового не почерпнешь, тем более что ко всему прочему он еще презирает политику и тщательно избегает коммерческих тем — сферы, где он, вероятно, значительно более сведущ, чем его друзья из английских капиталистических кругов.
Лучше всего он уживается с романтически настроенными христианами секты амористов: отсюда его дружба с Октавиусом.
Что касается наружности Гектора, то это статный молодой человек лет двадцати четырех, с короткой, элегантно подстриженной черной бородкой, большими ясными глазами и живым выражением лица.
Одет он с точки зрения моды безукоризненно.
Гуляя по парку с миссис Уайтфилд, он усердно занимает ее разговорами, которые требуют непосильного напряжения ее хрупкого ума.
Англичанин оставил бы ее в покое, примирившись со скукой, как с общим для них обоих уделом, а она, бедняжка, охотно согласилась бы поскучать, если уж нельзя разговаривать о вещах, которые ее интересуют.
Рэмсден останавливается, заинтересовавшись автомобилем.
Октавиус подходит к Гектору.
Энн (радостно бросаясь к матери). Ах, мама, мама, подумайте!
Джек берет меня с собой на машине в Ниццу.
Ну разве это не замечательно?
Я самая счастливая девушка в Лондоне!
Тэннер (в отчаянии). Миссис Уайтфилд против.
Она безусловно против.