Октавиус (огорченный). Мне очень грустно, что вы хотите захлопнуть двери вашего дома перед моим другом.
Горничная (невозмутимо). Он не у дверей, сэр.
Он наверху, в гостиной у мисс Рэмсден.
Он приехал вместе с миссис Уайтфилд, и мисс Энн, и мисс Робинсон, сэр.
Слова бессильны выразить, что при этом чувствует Рэмсден.
Октавиус (весело улыбаясь). Это очень похоже на Джека, мистер Рэмсден.
Вам придется принять его, хотя бы для того, чтобы выгнать.
Рэмсден (отчеканивает слова, стараясь сдержать свою ярость). Ступайте наверх и передайте мистеру Тэннеру, что я жду его у себя в кабинете. Горничная выходит. (В поисках укрепления позиции снова становится у камина.) Ну, признаюсь, подобной неслыханной дерзости… но если таковы анархистские нравы, вам они, как видно, по душе.
И Энни в его обществе!
Энни!
Э… (Задохнулся.)
Октавиус.
Да, это и меня удивляет.
Он отчаянно боится Энн.
Что-нибудь, вероятно, случилось.
Мистер Джон Тэннер рывком отворяет дверь и входит в комнату.
Не будь он так молод, о нем можно было бы сказать кратко: высокий мужчина с бородой.
Во всяком случае, ясно, что, достигнув средних лет, он будет относиться именно к этой категории.
Сейчас его фигуре еще свойственна юношеская стройность, но он меньше всего стремится производить впечатление юноши; его сюртук сделал бы честь премьер-министру, а внушительный разворот его широких плеч, надменная посадка головы и олимпийская величественность гривы, или, скорее, копны каштановых волос, откинутых с высокого лба, больше напоминают Юпитера, чем Аполлона.
Он необыкновенно многоречив, непоседлив, легко увлекается (отметьте вздрагивающие ноздри и беспокойный взгляд голубых глаз, раскрытых на одну тридцать вторую дюйма шире, чем нужно), быть может, слегка безумен.
Одет с большой тщательностью — не из тщеславной слабости к внешнему лоску, но из чувства значительности всего, что он делает. И это чувство заставляет его относиться к простому визиту, как другие относятся к женитьбе или к закладке общественного здания.
Впечатлительная, восприимчивая, склонная к преувеличениям, пылкая натура; одержим манией величия, и только чувство юмора спасает его.
В данную минуту это чувство юмора ему изменило.
Сказать, что он взволнован — мало; он всегда находится в той или иной фазе взволнованности.
Сейчас он в фазе панического ужаса; он идет прямо на Рэмсдена, как бы с твердым намерением пристрелить его тут же, у его собственного камина.
Однако из внутреннего кармана он выхватывает не револьвер, а свернутый в трубку документ и, потрясая им перед носом возмущенного Рэмсдена, восклицает:
Тэннер.
Рэмсден! Вы знаете, что это такое?
Рэмсден (высокомерно). Нет, сэр.
Тэннер.
Это копия завещания Уайтфилда.
Энн получила его сегодня утром.
Рэмсден.
Под «Энн» вы, я полагаю, подразумеваете мисс Уайтфилд?
Тэннер.
Я подразумеваю нашу Энн, вашу Энн, его Энн, а теперь — да поможет мне небо! — и мою Энн!
Октавиус (встает, сильно побледнев). Что ты хочешь сказать?
Тэннер.
Что я хочу сказать? (Взмахивает документом.) Знаете, кто назначен опекуном Энн по этому завещанию?
Рэмсден (холодно). Полагаю, что я.
Тэннер.
Вы!
Вы и я, сударь.
Я!
Я!!
Я!!!
Мы оба! (Швыряет завещание на письменный стол.)
Рэмсден.
Вы?
Этого не может быть.