Старуха.
Счастлива! Здесь! Где я никто! Где я ничто!
Дон Жуан.
Ничуть не бывало! Вы дама, а где дамы — там всегда ад.
Не удивляйтесь и не пугайтесь; вы здесь найдете все, чего может пожелать дама, вплоть до дьяволов, которые станут служить вам из одной лишь страсти прислуживаться и превозносить ваши достоинства, чтобы возвеличить свои заслуги.
Старуха.
Мои слуги будут дьяволы?
Дон Жуан.
А разве на земле ваши слуги не были дьяволы?
Старуха.
Верно! Все они были сущие дьяволы, все до одного!
Но это так только говорится.
А я поняла из ваших слов, что моими слугами будут настоящие дьяволы.
Дон Жуан.
Они в такой же мере настоящие дьяволы, в какой вы — настоящая дама.
Здесь нет ничего настоящего.
В этом ужас вечного проклятия.
Старуха.
С ума сойти!
Да это хуже геенны огненной.
Дон Жуан.
Но кой в чем вы все-таки можете найти утешение.
Вот, например: сколько лет вам было, когда вы отошли в вечность?
Старуха.
Почему вы говорите — было, словно я уже вся в прошлом?
Мне сейчас семьдесят семь.
Дон Жуан.
Возраст почтенный, сеньора.
Но здесь, в аду, не терпят старости.
Старость слишком реальна.
Здесь мы поклоняемся Любви и Красоте.
Так как на душах наших лежит проклятие, мы изощряем свои сердца.
Семидесятисемилетней старухой вы рискуете не завязать в аду ни одного знакомства.
Старуха.
Но не могу же я изменить свой возраст?
Дон Жуан.
Вы забываете, что ваш возраст остался позади, в царстве времени.
Вам точно так же не семьдесят семь лет теперь, как не семь, не семнадцать и не двадцать семь.
Старуха.
Вздор!
Дон Жуан.
Подумайте сами, сеньора; разве это не было так, даже когда вы еще жили на земле?
Разве в семьдесят лет, под своими морщинами и сединами, вы действительно были старше, чем в тридцать?
Старуха.
Нет, моложе. В тридцать я была дурочкой.
Но что толку чувствовать себя молодой, если выглядишь старой?
Дон Жуан.
Вот видите, сеньора, ваш внешний вид был только иллюзией.
Ваши морщины были так же обманчивы, как свежая гладкая кожа глупой семнадцатилетней девчонки, немощной духом и дряхлой мыслями.
Здесь мы бесплотны; мы видим себя в телесном образе лишь потому, что еще при жизни научились думать о себе как о существах из плоти и крови и не умеем думать иначе.