Но здесь, в аду, вы свободны от тирании плоти, ибо здесь в вас нет ничего от животного; вы — тень, призрак, иллюзия, условность, безвозрастная, бессмертная, — одним словом бесплотная.
Здесь нет ни социальных проблем, ни религиозных, ни политических, и — что, пожалуй, ценней всего, — нет проблемы здоровья.
Здесь вы точно так же как и на земле, называете свою наружность красотой свои эмоции — любовью, свои побуждения — героизмом, свои желания — добродетелью; но здесь вам не противоречат беспощадные факты, здесь нет иронического контраста между природными потребностями и выдуманными идеалами; вместо человеческой комедии здесь разыгрывается нескончаемая всесветная мелодрама в романтическом вкусе.
Как сказал наш немецкий друг: «Поэтическая бессмыслица здесь здравый смысл, и Вечно Женственное влечет нас ввысь»[155], ни на шаг не сдвигая нас с места.
И этот рай вы хотите покинуть!
Донна Анна.
Но если ад так прекрасен, как великолепны должны быть небеса!
Дьявол, статуя и Дон Жуан, все разом, пытаются с жаром протестовать, потом в замешательстве останавливаются.
Дон Жуан.
Простите!
Дьявол.
Нет, нет, пожалуйста.
Это я вас перебил.
Статуя.
Вы, кажется, хотели что-то сказать?
Дон Жуан.
Прошу вас, господа. Я потом.
Дьявол (Дон Жуану). Вы так красноречиво описывали преимущества моих владений, что я предоставлю вам столь же беспристрастно изобразить все недостатки конкурирующего предприятия.
Дон Жуан.
В раю, как я себе представляю, дорогая сеньора, не играют и не притворяются, но живут и работают.
Там вы смотрите правде в лицо; вы свободны от наваждения, ваша твердость и бесстрашие — вот в чем ваша слава.
Если здесь, как и на земле, разыгрывается комедия, если весь мир — театр, то рай хотя бы находится за кулисами.
Впрочем, рай трудно описать с помощью метафор.
И вот туда я теперь направляюсь, в надежде уйти наконец от лжи и от вульгарной, скучной погони за счастьем и предаться вечному созерцанию…
Статуя.
Брр!
Дон Жуан.
Сеньор командор, ваше отвращение мне понятно: картинная галерея не место для слепца.
Но как вы наслаждаетесь созерцанием романтических миражей вроде красоты и радости, точно гак же я наслаждался бы созерцанием того, что для меня самое интересное, — Жизни — силы, которая постоянно стремится совершенствовать свою способность к самосозерцанию.
Чему, как вы думаете, я обязан своим развитым мозгом?
Потребности двигаться, перемещать свое тело? Ничуть! Крыса, у которой мозг развит вдвое меньше моего, двигается так же, как и я.
Главное здесь не потребность что-то делать, но потребность знать, что делаешь, чтобы не уничтожить самого себя в слепом стремлении жить.
Статуя.
Друг мой, не поскользнись я в тот день, вы бы наверняка уничтожили самого себя в слепом стремлении фехтовать.
Дон Жуан.
Дерзкий балагур! Прежде чем забрезжит утро, ваше веселье сменится чудовищной скукой.
Статуя.
Ха-ха-ха!
А помните, как вы испугались, когда я вам сказал что-то в этом роде со своего пьедестала в Севилье[156]?
Без моих тромбонов это звучит довольно жидко.
Дон Жуан.
Говорят, и с ними это довольно жидко звучит, командор.
Донна Анна.
Ах, отец, вы своими легкомысленными шутками только мешаете ему говорить.
Скажите, Жуан, но разве в раю нет ничего, кроме созерцания?
Дон Жуан.
В том раю, куда я хотел бы попасть, иных радостей нет.
Но зато там есть цель: помогать Жизни в ее извечном стремлении ввысь.
Подумайте только о том, как она тратит и распыляет свои силы, как сама себе создает препятствия и в своей слепоте и неведении губит самое себя.
Чтобы помешать этому самосокрушению, нужна сила мозга.