Эта избыточная энергия обратилась на его мышцы и мозг; он стал слишком сильным физически, чтобы подчиняться ей, и слишком мощным духовно, чтобы удовлетвориться простым воспроизведением рода.
И вот, не спрашивая ее, он создал цивилизацию, в основу которой положил ее домашний труд, как нечто незыблемое, данное от века.
Донна Анна. Вот что верно, то верно.
Дьявол.
Да, но к чему в конце концов свелась вся его цивилизация?
Дон Жуан.
В конце концов она стала отличной мишенью для ваших циничных трюизмов; но в начале начал это была попытка мужчины стать чем-то большим, нежели простое орудие женщины для свершения ее долга.
До сих пор непрерывное стремление Жизни не только утверждать себя, но и достигать все более и более высокой организации, все более и более полного самосознания сводится в лучшем случае к войне между ее силами и силами Смерти и Вырождения — войне, исход которой сомнителен.
Отдельные бои в ней — просто тактические ошибки, и победы, как в настоящих боях, по большей части не зависят от полководцев.
Статуя.
Это в мой огород.
Ну, ничего, ничего, продолжайте.
Дон Жуан.
Нет, командор, это в огород значительно более высокопоставленных особ.
Но и вы в своей военной практике, вероятно, замечали, что даже глупый генерал может выиграть сражение, если генерал противника еще чуть-чуть глупее.
Статуя (вполне серьезно) Совершенно справедливо, Жуан, совершенно справедливо.
Некоторым ослам удивительно везет.
Дон Жуан.
Так вот: пусть Сила Жизни глупа; Смерть и Вырождение еще глупее.
Кроме того, они ведь у нее же на службе.
И поэтому, так или иначе, Жизнь побеждает.
Мы обладаем всем, что плодородие может дать, а жадность — сберечь.
Выживет та форма цивилизации, которая обеспечивает самые усовершенствованные винтовки и самых сытых стрелков.
Дьявол.
Вот именно. Выживет потому, что создаст самые производительные орудия Смерти — а не Жизни.
Вы неизбежно приходите к моим выводам, сколько бы вы ни изворачивались, ни путали и ни передергивали, — не говоря уж о том, как нестерпимо длинны ваши речи.
Дон Жуан.
Ах, вот как? А кто первый стал говорить длинные речи7 Впрочем, если мои рассуждения так утомительны для вашего интеллекта, вы можете оставить нас и возвратиться к любви, красоте и прочим вашим излюбленным банальностям.
Дьявол (глубоко обиженный) Дон Жуан, вы несправедливы и невежливы.
Я тоже сторонник интеллектуального общения.
Кто еще способен так оценить его, как я?
Я спорю честно и, мне кажется, достаточно убедительно опровергаю ваши положения.
Если вам угодно, я готов продолжать разговор хоть целый час.
Дон Жуан.
Отлично. Давайте.
Статуя.
Сказать по правде, Жуан, я не вижу, чтоб вы пришли к какому-нибудь выводу.
Но так как здесь нам приходится убивать не время, а вечность, — прошу вас, продолжайте.
Дон Жуан (с некоторым раздражением). Мой вывод у вас перед носом, вы, каменнолобый монумент.
Согласимся, что Жизнь есть Сила, постоянно стремящаяся проявить себя в организованной форме; что червь и человек, мышь и мегатерий, сверчки, светлячки и святые отцы — все это более или менее удачные попытки найти для этой первобытной силы более совершенное выражение, причем идеалом служит существо всеведущее, всемогущее, непогрешимое и наделенное способностью полного и безошибочного самосознания, — короче говоря: бог.
Дьявол.
Я соглашаюсь ради продолжения спора.
Статуя.
Я соглашаюсь во избежание спора.
Донна Анна.
А я категорически возражаю в том, что касается святых отцов, и очень прошу вас не припутывать их к спору.
Дон Жуан.
Я сделал это исключительно ради аллитерации, Анна, и больше не собираюсь о них говорить.
А теперь, поскольку других разногласий у нас пока не возникало, согласимся далее, что Жизнь свои попытки приближения к божественному идеалу не измеряла достигнутой красотой или физическими достоинствами; ведь еще наш друг Аристофан отметил, насколько совершенны в этом отношении птицы — их свободный полет, их яркое оперение, наконец, — прибавлю от себя, — трогательная поэтичность их любви и свивания гнезд. Так можно ли предположить, что Жизнь, будь ее целью красота и любовь, могла бы, сотворив птиц, обратить свои усилия на создание неуклюжего слона и уродливой обезьяны, нашей прабабушки?
Донна Анна.