Миссис Холл, оправившись от испуга, положила шляпу обратно на стул.
— Я не знала, сударь… — начала она, — что вы… — И смущенно замолчала.
— Благодарю вас, — сухо сказал он, многозначительно поглядывая на дверь.
— Я сейчас все высушу, — сказала она и вышла, унося с собой платье.
В дверях она снова посмотрела на его забинтованную голову и синие очки; он все еще прикрывал рот салфеткой.
Закрывая за собой дверь, она вся дрожала, и на лице ее было написано смятение.
— В жизни своей… — прошептала она.
— Ну и ну!
— Она тихо вернулась на кухню и даже не спросила Милли, чего она там возится.
Незнакомец между тем внимательно, прислушивался к удаляющимся шагам хозяйки.
Прежде чем отложить салфетку и снова приняться за еду, он испытующе посмотрел на окно.
Проглотив кусок, он опять, уже с подозрением, посмотрел на окно, потом встал и, держа салфетку в руке, спустил штору до белой занавески, прикрывавшей нижнюю часть окна.
Комната погрузилась в полумрак.
Несколько успокоенный, он вернулся к столу и продолжал завтрак.
— Бедняга, он расшибся, или ему сделали операцию, иди еще что-нибудь, — сказала миссис Холл.
— Весь перевязанный, даже смотреть страшно.
Она подбросила угля в печку, придвинула подставку для сушки платья и разложила на ней пальто приезжего.
— А очки!
Да что говорить, водолаз какой-то, а не человек.
— Она повесила на подставку шарф.
— А лицо прикрывает тряпкой!
И говорит сквозь нее!.. Может быть, у него рот тоже болит?
— Тут она обернулась, видимо внезапно вспомнив о чем-то.
— Боже милостивый! — воскликнула она. — Милли! Неужели блинчики еще не готовы?
Когда миссис Холл вошла в гостиную, чтобы убрать со стола, она нашла новое подтверждение своей догадке, что рот незнакомца изуродован или искалечен несчастным случаем: незнакомец курил трубку и все время, пока она была в комнате, ни разу не приподнял шелковый платок, которым была обвязана нижняя часть его лица, и не взял мундштук в рот.
А ведь он вовсе не забыл про свою трубку: миссис Холл заметила, что он поглядывает на тлеющий понапрасну табак.
Он сидел в углу, спиной к опущенной шторе. Подкрепившись и согревшись, он, очевидно, почувствовал себя лучше и говорил уже не так отрывисто и раздраженно.
В красноватом отблеске огня его огромные очки как будто ожили.
— На станции Брэмблхерст, — сказал он, — у меня остался кой-какой багаж. Нельзя ли послать за ним?
— Выслушав ответ, он вежливо наклонил забинтованную голову.
— Значит, только завтра? — сказал он.
— Неужели нельзя раньше? — И очень огорчился, когда она ответила, что нельзя.
— Никак нельзя? — переспросил он.
— Быть может, все-таки найдется кто-нибудь, кто съездил бы с повозкой на станцию?
Миссис Холл охотно отвечала на все вопросы, надеясь таким образом вовлечь его в беседу.
— Дорога к станции очень крутая, — сказала она и, пользуясь случаем, добавила: — В прошлом году на этой дороге опрокинулся экипаж.
Седок и кучер оба убились насмерть. Долго ли до беды?
Одна минута — и готово, не правда ли, мистер?
Но гостя не так-то легко было втянуть в разговор.
— Правда, — сказал он, спокойно глядя на нее сквозь непроницаемые очки.
— А потом когда еще поправишься, правда? Вот, к примеру сказать, мой племянник Том порезал себе руку косой, — косил, знаете, споткнулся и порезал, — так, поверите ли, три месяца ходил с перевязанной рукой.
С тех пор я ужас как боюсь этих кос.
— Это не удивительно, — сказал приезжий.
— Одно время мы даже думали, ему придется сделать операцию, так ему было худо.
Приезжий отрывисто засмеялся, словно залаял.
— Так ему было худо? — повторил он.
— Да, мистер.
И это было вовсе не смешно для тех, кому приходилось с ним возиться. Вот хоть бы и мне, мистер, потому что сестра все нянчилась со своими малышами.
Только и знай завязывай да развязывай ему руку, так что, ежели позволите…
— Дайте мне, пожалуйста, спички, — вдруг прервал он ее.