Неужели за десять лет вы успели перезабыть все, что знали из физики?
А вы подумайте, сколько существует прозрачных веществ, которые вовсе не кажутся прозрачными.
Бумага, например, состоит из прозрачных волокон, и если она представляется нам белой и непрозрачной, то это происходит по той же самой причине, по которой нам кажется белым и непрозрачным толченое стекло.
Промаслите белую бумагу, заполните все поры между частицами бумаги маслом так, чтобы преломление и отражение света происходило только на поверхности, и бумага сделается такой же прозрачной, как стекло.
И не только бумага, но и волокна хлопка, льна, шерсти, дерева, а также — заметьте это, Кемп! — и кости, мышцы, волосы, ногти и нервы. Одним словом, весь человеческий организм состоит из прозрачных бесцветных тканей, за исключением красных кровяных шариков и темного пигмента волос; вот как мало нужно, чтобы мы могли видеть друг друга.
По большей части ткани живого существа не менее прозрачны, чем вода.
— Верно, верно, — воскликнул Кемп, — только сегодня ночью я думал о морских личинках и медузах!
— Вот-вот! Теперь вы меня поняли!
И все это я знал и продумал уже через год после отъезда из Лондона, шесть лет назад.
Но я ни с кем не поделился своими мыслями.
Мне пришлось работать в очень тяжелых условиях.
Оливер, мой профессор, был мужлан в пауке, человек, падкий до чужих идей, — он вечно за мной шпионил!
Вы ведь знаете, какое жульничество царит в научном мире.
Я не хотел публиковать свое открытие и делиться с ним славой.
Я продолжал работать и все ближе подходил к превращению своей теоретической формулы в эксперимент, в реальный опыт.
Я никому не сообщал о своих работах, хотел ослепить мир своим открытием и сразу стать знаменитым.
Я занялся вопросом о пигментах, чтобы заполнить некоторые пробелы.
И вдруг, по чистой случайности, сделал открытие в области физиологии.
— Да?
— Вам известно красное вещество, окрашивающее кровь. Так вот: оно может стать белым, бесцветным, сохраняя в то же время все свои свойства!
У Кемпа вырвался возглас изумления.
Невидимка встал и зашагал по тесному кабинету.
— Вы поражены, я понимаю.
Помню ту ночь.
Было очень поздно — днем мешали работать безграмотные студенты, смотревшие на меня, разинув рот, и я иной раз засиживался до утра.
Открытие это осенило меня внезапно, оно появилось во всем своем блеске и завершенности.
Я был один, в лаборатории царила тишина, вверху ярко горели лампы.
В знаменательные минуты своей жизни я всегда оказываюсь один.
«Можно сделать животное — его ткань — прозрачным!
Можно сделать его невидимым!
Все, кроме пигментов.
Я могу стать невидимкой!» — сказал я, вдруг осознав, что значит быть альбиносом, обладая таким знанием.
Я был ошеломлен.
Я бросил фильтрование, которым был занят, и подошел к большому окну. «Я могу стать невидимкой», — повторил я, глядя в усеянное звездами небо.
Сделать это — значит превзойти магию и волшебство.
И я, свободный от всяких сомнений, стал рисовать себе великолепную картину того, что может дать человеку невидимость: таинственность, могущество, свободу.
Оборотной стороны медали я не видел.
Подумайте только!
Я, жалкий, нищий ассистент, обучающий дураков в провинциальном колледже, могу сделаться всемогущим.
Скажите сами, Кемп, вот если бы вы… Всякий, поверьте, ухватился бы за такое открытие.
Я работал еще три года, и за каждым препятствием, которое я с таким трудом преодолевал, возникало новое!
Какая бездна мелочей, и к тому же ни минуты покоя!
Этот провинциальный профессор вечно подглядывает за тобой!
Зудит и зудит: «Когда же вы наконец опубликуете свою работу?»
А студенты, а нужда!
Три года такой жизни… Три года я работал скрываясь, в непрестанной тревоге и наконец понял, что закончить мой опыт невозможно… невозможно…
— Почему? — спросил Кемп.
— Деньги… — ответил Невидимка и стал глядеть в окно.
Вдруг он резко обернулся.
— Тогда я ограбил своего старика, ограбил родного отца… Деньги были чужие, и он застрелился.